Однако клинок сильнее вдавил в шею – взвело – все законы нарушает еще и тягаться вздумал?
– Отойди к стене, щенок, – бросил коротко, с трудом сдерживаясь, чтобы не сделать взмах и не отправить голову изгоя на солому.
А кто он еще? Изгой и есть. Любой знает, что пальцем изначальную трогать нельзя, а уж когда в цикле и близко не подходи. За ней в это время весь род, все предки – будущее прядут. Через нее дети в обители отца выбирают. Коснись – свой род осквернишь, своих будущих детей лишишься и предки отвернутся.
Только откуда ему знать, этому уроду под светлого расписанного? Был бы светлым – знал бы что с изначальной, понял и берег, а не посягал.
Шах притих, не понимая, что происходит. Взгляд незнакомца жег и распинал, убивал не хуже клинка, и при этом мужчина крепко обнимал Эру, и та не противилась, притихла рядом, испуганная, какая-то, жалкая и ранимая. И не защитить, не сломать шею этому выскочке, наглецу, что смел ее обнимать – как магнитом к стене припаяли – не шевельнуться.
– Эрлан… не надо, это я виновата…Эрлан, – попыталась опустить меч девушка, на руку ему надавливая.
Убрал нехотя, не сразу. Ладонью ей лицо огладил боль, ревность и любовь не скрывая. Вернуть бы старые времена – разве б такое случилось?
– Ты ни в чем не виновата, – прошептал и будто смыл все переживания, и близость Шаха и эту камеру, и весь мир. Потянулась к нему, мечтая, желая, но Эрлан поцеловал ее в лоб и, подхватив на руки, понес из заточенья.
Роберган отступил с дороги, бросив:
– Ко мне, наверх неси. Лири уже знает.
И сложив руки на груди, двинулся к Шаху, что кривился от бессилия, зубами скрипел.
– Суки! – взвыл, как только Эрлан вышел с Эрикой. Затылком о стену ударился, чтоб хоть от боли в себя прийти, чтоб хоть так злость сорвать. Ревность ум застила, но того не понимал и как ослеп, оглох – рычал как зверь.
– Смысл? Она невеста, – услышал тихое, сочувственное. Стих в бессилии, уставился на лета с ненавистью и презрением.
– Это вряд ли. Ты один был?
– Что? – не понял Шах – издевается?
– Ладно, Эрлан освободится – поговорим, – согласился Роберган, видя, что мужчина все равно не в себе.
А тот взвыл как зверь раненый, услышав лишь "Эрлан освободится".
Лет плечами пожал: что ж непонятного? Ох, и странные эти неизвестно откуда свалившиеся светлые.
И не спеша вышел, оставив пленника бесноваться в тишине и покое.
Эя прижималась к Эрлану, чувствуя лишь его, терлась лбом о шею, целовала, не замечая, что вокруг, и не видела, как спрятал улыбку Лири, пропуская наверх, в уже приготовленные покои молодых.
Лой уложил ее на широкую постель, скинул рубаху. Девушка смутилась, вспомнив некстати случившееся с Шахом:
– Тс, – приложил ей палец к губам мужчина, склоняясь. – Не надо ничего говорить.
Глаза Эрлана прощали и давали забвение, полет и негу.