В Промышленнике, где звезды мерцали над старыми ткацкими цехами и дымился заводской парокат, Прокофий улыбался даже под вечер. Но одна история – о молчавшем богаче и его дочери, которая вышла за кузнеца – пробуждала в нем сомнения. Атмосфера здесь была как в старых гравюрах: усталые лица, агрегаты на грани ремонта и тихие разговоры перед обедом....
Вот только любимый супруг, являясь истинным самодержцем, не подпускал императрицу ни к политике, ни к реальной власти. Ее предел – управление ведомством учреждений императрицы Марии[20], и то скорее – представительские обязанности, чем реальное ведение дел. Так что разговор мог принести как положительный результат, так и не принести вообще ничего…
– Я подумаю, что можно сделать.
Аристократ встал и коротко поклонился, показывая, сколь важен для него этот вопрос.
– Благодарю вас, ваше императорское величество.
Хозяйка Аничкового дворца (в коем, собственно, и проходила столь интересная встреча) благожелательно кивала, поощряя князя к дальнейшим словам. Кивала, а думала совершенно о другом. Название это – синематограф – она уже слышала, причем неоднократно, от младшего сына. Мишкин[21] ей все уши прожужжал, рассказывая, какая это удивительная вещь, и между прочим, обещал не позднее чем через три недели устроить показ собственными силами – вот только его друг Александэр сделает для него какой-то там проектор и снимет ролики.
– В связи с этим было бы весьма хорошо устроить новый налог на подобные развлечения, который и пускать на нужды вашего ведомства.
Слегка задумавшаяся Дагмара перевела взгляд со своих рук на князя, взглянула на фрейлину, недвижимым изваянием застывшую в своем кресле, и поинтересовалась, правда совсем не о том, о чем только что рассказывал посетитель:
– Мне говорили, вы собираетесь открыть несколько ремесленных училищ?
– Совершенно верно, ваше величество.
– Сколько всего?
– Три или четыре десятка, ваше величество, совместно с Юрием Степановичем Нечаевым-Мальцевым.
