Бурнину уж казалось, что всё сорвалось… Но неожиданно, уже после поверки, когда все остальные бараки заперли, их построили и повели на кухню — получать консервы и хлеб на четверо суток… Как были счастливы Бурнин и Сергей, что успели переодеться, поддев гражданское… Все заготовленное добро пришлось захватить с собою, выходя из барака.
Теперь все было нужно решать в секунды.
Из очереди на кухню оба они попросились в уборную. Это было очень рискованно, но другого выхода не было. Надежда была лишь на то, что никто из полиции, как и из немцев, не поверит, что люди откажутся от получения своих пайков. Получи они раньше паек, их, пожалуй, и не пустили бы…
Два часа они провели, почти что вися на осклизлых балках над глубокой зловонной ямой клозета. Два раза в уборную заходили солдаты, освещая помещение электрическими фонариками. Один из солдат, отправляя свою нужду, для чего-то просвечивал в яму. И оба друга в этот момент страшились перевести дыхание… Было ясно: увидят — убьют, а то даже прежде потешатся тем, как они будут барахтаться в нечистотах…
Но все пронесло. Немцы из лагеря разошлись, утихли песни у поваров. Лагерь затих. Тогда началась гроза. Было ясно, что никто уже не зайдет в уборную, и Бурнин с Сергеем выбрались из-под стульчака, но как выйти из помещения под светом прожекторов, к которому еще прибавился блеск ослепительных молний?!
Напряжение этого часа, поспешность решений, рискованное висение над ямой в страшной скорченной позе, трудность, которую добавила молния, освещая лагерное пространство, — все это заглушило в сознании Бурнина ощущение невольной вины перед Баграмовым и перед всем лазаретом, вины в том, что он не сумел сказать капитану о своем разговоре с Емельяном… Кто же знал, что вместо свободного часа в рабочем лагере его ожидали вечернее построение и перекличка…
И все-таки Бурнину и Сергею непогодная грозовая ночь помогла. Помог хлынувший ливень. Свет прожекторов с вышек не мог пробиться сквозь сплошную стену воды.
Именно от уборной лагерь пересекала сточная канава, которая уходила под проволоку возле кладбищенской горки, и зловещий бугор затенял как раз часть канавы возле самой проволочной ограды.
Бросок от уборной до канавки прошел легко, а дальше даже не по-пластунски, а по-змеиному пришлось проползать, извиваясь всем телом в холодной воде бурного дождевого потока.
Канавка настолько наполнилась, что вода покрывала их с головой, однако они не рисковали даже отплевываться, хотя при шуме ливня, под ветром и громом никто их не мог услыхать. Это все же была дождевая вода, а не гнусные нечистоты…
Проволока, когда ее резали под удары грома, не выдала их скрежещущим звуком. За лагерем они проползли по той же канаве, почти рядом с пулеметным «секретом».