Я стучал на застекленной железной двери подвала. Внутри тихо, словно затянувшаяся в тени паутина. Наконец глазок повернулся, и я показал кого-то своему лицом — дежурному. Он смотрел на меня из засекреченного проема, будто проверял мою легенду. Внутри было еще тише - скрип половицы под ногами, глухой стук шагов по лестнице вниз....
Хоть прогулы тебе ставь! Знаешь, как начальство ревёт из-за этого жмура! Все выходные покою не было! А вот если бы ты был на месте, он бы не прошел по сводке неопознанным.
— Ну ладно, Петрович, — сквозь зубы проговорил проговорил Устинов. — Я это запомню.
— И на носу себе заруби!"
"Устинов повернулся ко мне и подмигнул, мол, за такое Шухова ждёт что-то особенное. Взгляд старого опера быстро прошёлся по помещению, будто он прямо здесь придумывал какой-то план возмездия.
Не завидую Шухову, Василий Иванович на расправу скор, а вспоминать об этом будут годами, каждый раз хохоча до слёз.
— Короче, смотри, Пашка, — Устинов тем временем по-деловому показал на руку покойника. — Видишь след?
— Да, — я теперь заметил шрам, который уже почти не видно.
— Тут был партак, но не обычный, а в виде карты с мастью «черви». Он его свёл. Знаешь, что это означает?
— Стой, погоди, — я напряг память. — Хм, интересно. Это же значит — опущенный?
— Петух! — объявил, подтверждая, Устинов. — Его первая ходка — за износ, а насильники на зоне не в почёте.
— Но он татуировку свёл.
— Да! Эту свёл, сделал себе другие, с авторитетными статьями, и стал весь такой из себя блатной. Как раз уже начало 90-х, их уже повылезало отовсюду. С ножиком ходил, понтовался перед всеми. Ладно, пошли, а то дышать нечем, ёпрст. Петрович, ты идёшь?
— Попозже, — отозвался Шухов, рассматривая кого-то в углу и что-то себе помечая. — Сам доеду.
Наверное, ему вставил Федорчук, вот Шухов сейчас и будет торчать в морге минимум час, чтобы ему не было вопросов, почему он вернулся так быстро.
— Паха, ты иди, а я догоню, — попросил Устинов. — Надо с Ручкой поручкаться, кха! А то я ему презент привёз, ручку перьевую нашёл, чернильную, а он от меня бежит, как дурак. Чудак человек. Да и просьба к нему есть.
Я вышел на улицу и встал подальше от выхода, прямо под ветер, чтобы хоть немного сбить этот тяжкий запах, который, казалось, въелся не только в одежду, но и в душу.
Устинов вышел через пять минут, закуривая. Глаза радостно блестели, будто расправа над Шуховым уже свершилась.
— И что дальше? — спросил я, когда мы сели в машину.
Устинов, конечно, сразу понял, что я о деле, а вернее — о Рустемове и его делах.
