Капитан Мороз сидел в кабинете, за обшарпанным столом из зеленого сукна, перебирая бумаги в картонной папке с чернильными пятнами. На его крестьянских руках - особенно на среднем пальце правой руки - тоже имелись подобные заметки. Не любил он эти записки, их скрип и таинственное предназначение....
Я читала, я знаю. Это же вся Европа против нас, а не только один Гитлер. Они же все как с ума сошли, идут за ним, чтобы нас завоевать, поработить. И итальянцы, и венгры, и румыны, и кто только против нас не воюет. Всем наша страна мешает, да?
– Глупенькая, не всем! – улыбнулся Павел, взял лицо девушки в ладони и посмотрел ей в глаза. – Не всем, потому что на свете очень много хороших людей, которые ценят мир, дружбу и братство между народами. И они сражаются вместе с нами против мирового фашизма! Ты не слышала про французскую эскадрилью «Нормандия»? Да что я, теперь это уже полк французских летчиков, которые сражаются плечом к плечу с нами против гитлеровцев.
Последние слова Павел произнес с такой лаской, он так смотрел в девичьи глаза, что Алина опять пылко прижалась к нему, обхватив за шею руками.
– Я по папе тоскую, – прошептала девушка. – Мы ведь с ним были так дружны, так хорошо понимали друг друга. Он у меня был самый лучший. А этот твой капитан Мороз намекает все время, что папа мог сам что-то сделать с тем чертовым мотором, который взорвался на испытательном стенде.
– Не слушай никого, – поморщился Павел. – Во всем разберутся умные люди, никто не будет ложно обвинен. Я в твоего отца верю и буду его защищать, как и тебя.
– Вот и защити, Паша, защити, – капризно надула губки девушка. – Мне два дурака прохода не дают. Да эти инженеры – Лыков и Березин. Лезут со своими симпатиями, все пытаются мое внимание на себя обратить. Неужели вот непонятно, что у человека горе, что никакие глупости в голову не приходят, когда горе.
– Тихо, тихо. – Павел стал гладить Алину по голове. – Успокойся. Я поговорю с ними, так с ними поговорю, что у них навсегда желание приставать к тебе пропадет.
– Не надо, Паша, – вздохнула Алина и отстранилась. – Я все понимаю. Они дураки, а тебе нельзя показывать, что у нас с тобой отношения. Ты с ними станешь говорить, и всем будет понятно почему. Они же не дети, поймут, раз я тебе пожаловалась, значит, между нами что-то есть. А твое начальство тебя за это взгреет. Не надо, Паша, я сама справлюсь.
А Шелестов в это время стоял в темноте за занавеской и ждал.
