В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
Пассажиры поругали эстонскую команду, российское топливо и разгильдяйство, разбрелись по парку, началось хождение туда-сюда, и Сколот, сбросив яркий жилет и пользуясь темнотой, проскочил на борт. Там он забрался в спасательную шлюпку, затянутую брезентом, и преспокойно уснул. Где-то заполночь к судну подчалился заправщик, и между капитанами возник скандал, подогреваемый пассажирами: солярка в баках лайнера оказалась превосходного качества, и никакие претензии не принимались. И верно, двигатели тут же запустились, туристов собрали, пересчитали по головам и отчалили.
Эстонцы, исправляя свой промах, старались больше не ударить в грязь лицом, вели судно и ночью, и туманным утром, и днем шли полным ходом, не приближаясь к пристаням. Тем более на борту был опытный лоцман, поэтому они не беспокоились по поводу маршрута, фарватера и глубин, мечтали скорее сойти на родной берег: в Эстонии ожидалась замена команды. Ошалевшие от долгого путешествия по бесчисленным речным системам и просторам, немцы тоже успокоились, бродили по палубе, пили пиво в ресторане, намереваясь к концу следующего дня войти в Ладожское озеро, потом в Неву и провести последнюю ночь на российской территории в непокоренном Ленинграде.
Сколот слушал их голоса, мечты, истории, шутки и ориентировался по произнесенным командой или пассажирами названиям, поскольку, приподнимая край брезента, видел лишь воду, либо далекие полоски суши.
Были мгновения, когда он готов был спрыгнуть с корабля и броситься на ее розыски, если что, вернуться на Мауру, дождаться там Дару Зазнобу и спросить о судьбе Роксаны.
