В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
– Вашу жену зажарили! – плотоядно ухмыльнулся он. – В винном соусе, вместо ягненка. И съедим на ваших глазах.
– Приятного аппетита, – пожелал Марат, теперь точно убедившись, что Роксаны на яхте не было.
Чюрайтис еще на что-то надеялся – может, на предсмертную исповедь, зная русские обычаи покаяния.
– Вас сдали ваши же люди. Они вас подставили под удар. Нет смысла защищать их. Теперь это не в ваших интересах!
Вероятно, партнер посчитал, что Корсаков каким-то образом принадлежит к тем, кто похитил их «золотую акцию», вынутую из кубинского банка – тюрьмы в Гуантанамо.
Однако вкупе с мышцами лица уже каменели бесплотные мышцы души, трепещущей перед неминуемой смертью, и все, что шло от ума, не повиновалось.
– Кончайте скорее, – по-русски сказал Марат, опасаясь умереть раньше смерти. – Чего тянете? Ножом в спину – и за борт…
Прибалту даже переводчик не понадобился – понимал, сучий сын…
– Вы знаете, как умрете? – однако же по-английски спросил он.
– Знаю… Труп выбросит на камни в безлюдном месте.
– Нет, вы не знаете! – восторжествовал Чюрайтис. – Принесите гитару!
Гитара была у них где-то недалеко, принесли быстро.
У партнера отчего-то заблестели глаза. Он ударил несколько раз по струнам, послушал звон и стал настраивать – щипать одну, басовую, и раскручивать колок на грифе…
20
Экскурсоводша не один день придумывала достойное занятие Сколоту. Сначала хотела поставить его смотрителем в зале зеркал – это чтобы научил ее считывать информацию. Потом спохватилась – дескать, слишком людное место, крупный план: близко увидят, узнают, – и отправила присматривать за пасекой, ибо без Стратига пчелы оказались бесхозными.
Выстроенный наскоро причал возле музея словно магнитом притягивал туристические теплоходы, и они чалились в день по несколько, народу сразу прибыло.
