В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
Зачем тебе вещества на Мауре?
– Найду применение… Ну так вернешь?
– Верну. Если дашь слово, что не устроишь тут пожара. Или еще чего, чтоб бежать.
– Здо́рово. – Он сел. – Теперь верю, ты и правда училась в институте благородных девиц.
Дара глянула на его правую забинтованную руку, положила гребень в левую и склонила голову, тряхнув волосами.
– Расчеши мои космы.
– Давай так. – Он зачесал их назад и воткнул гребень. – Все, что ты предложила, оставь себе. В том числе вещества и гитару. А взамен скажи, как найти моего отца, Мамонта.
Она усмехнулась каким-то своим мыслями и потрепала его по щеке:
– Вижу, и ты прошел курс… воспитания чувств.
– Я тебя слушаю, Зазноба.
Сколот сел и вдруг увидел белеющие в темноте ее ступни – пальцев не было на обеих. Вместо них – ровное, неестественное закругление и вроде бы даже серый намозоленный послеоперационный рубец…
И сразу как-то стало понятно, почему она ходит семенящим шажком.
Дара заметила его взгляд и спрятала ноги под себя.
– К сожалению, нам мало что известно, – подбирая слова, проговорила, она, – об уроках избранных… Впрочем, как и о жизни и смерти… Всё только слухи, понимаешь? Молва, сплетни…
– Говори, что известно.
– Не пожалеешь?
– Никогда ни о чем не жалею. И повинуюсь року!
– Тебе станет еще горше, – посочувствовала Зазноба. – Сидеть беспутным отшельником на Мауре, в ловушке для странников…
– Перетерплю. – Ему хотелось спросить, что у нее с ногами, однако спросил о другом: – Откуда в тебе столько сострадания к моей участи?
– Ты сын Мамонта.
– Вот даже как?..
– Прости, что искушала тебя… Захотела испытать, достойный ли ты сын. Теперь знаю – Мамонт тобой гордился бы.
– Почему ты так говоришь о нем?..
– Я слышала, твой отец погиб. Будто кощеи Старого Света сыграли на одной струне… Знаешь, что это значит?
– Нет. – Сколот ощутил сосущую пустоту в солнечном сплетении.
– Тогда и знать не нужно… В общем, Мамонта обнаружили в Швейцарии, со струной на шее.
– Вранье, не верю! Отец любил жизнь, а его любила Валькирия! И держала над ним обережный круг…
– В самоубийство никто и не верит.
– То есть его убили?
– Больше ничего не знаю… А теперь отпусти меня!
– Езжай, – равнодушно обронил он, дабы не выдать, что творится в душе. – Сказал же: не держу.
Дара нехотя стала надевать маленькие ботинки.
