Я проснулась от мягкого взгляда Кирстена. Его взгляд был ласковым и игривым, как будто умудренный опытом учитель, наблюдая за своими воспитанниками. Улыбка сама собой вышла на губы, но краснеть всё равно не хотелось. Спальня была позаимствована Кирстеном, и даже в полумраке он казался уютным....
Чтобы не завизжать, пришлось до крови прикусить губу, но их величество этого не заметил. Он был занят. Он покрывал жадными поцелуями мою шею и трогал, трогал, трогал…
— Рид, я не могу…
— Малышка, перестань… Мы вот-вот поженимся. Чего тебе бояться?
— Я не могу…
— Обещаю, тебе понравится, — шепнул блондин и, не разжимая объятий, сделал шаг вперёд.
Я инстинктивно отступила. Сквозь панику, которая заполнила сознание, пробилась одна-единственная мысль — мы пятимся к спальне.
Да, у меня были лучшие учителя, и актёрское мастерство мне тоже преподавали, но научить плакать на заказ так и не смогли.
— Эмелис, — выдохнул Рид, останавливаясь. — Эмелис…
— Не могу! — взвизгнула я.
Лишь теперь поняла — слезами дело не ограничится. Меня уже колотит, ещё немного, и начнётся самая настоящая истерика. Вторая за последние пару суток.
Ридкард, как ни удивительно, тоже понял.
— Прости.
Я едва не завыла, даже рот ладонями зажать пришлось.
— Эмелис… — В этом вздохе звучало всё: разочарование, грусть, сожаление и даже нотка паники.
Мы застыли, мир застыл вместе с нами. В тишине, окутавшей гостиную, был слышен лишь отчаянный треск поленьев и мои всхлипы. Очень хотелось отодвинуться, отойти от Ридкарда, но новоявленный король Верилии не отпускал.
— Эмелис, прости, — когда тишина стала поистине гнетущей, сказал Рид. Потом шумно втянул ноздрями воздух и продолжил уже жестче: — Я всё понял, малышка. Я больше не настаиваю. Но и ты пойми — однажды нам придётся это сделать. И это, поверь, не так страшно, как кажется на первый взгляд.
Я опять всхлипнула, а Ридкард взял за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Он улыбался…
— Эмелис, знаешь, а это даже хорошо, что ты… что мы… — Рид на мгновение запнулся.
Четверть часа назад, когда ладонь их величества сжимала мою грудь, а губы обжигали шею, я думала — всё, хуже уже не будет.
