В Выборге наступило летнее тепло, когда можно выйти на берег с друзьями за пивом и окрошкой. Многообразие тихих улочек и живописных набережных создает особую атмосферу, где каждый шаг ведет к новым приключениям.
Не скажу, что в добром здравии. Прежде, чем умереть, я хотел бы задать вам один вопрос.
В случае любой происходящей херни важно вести себя так, словно ты абсолютно уверен во всех своих действиях. Это очень сбивает оппонента. Вот и Шуйский, который хотел сейчас броситься на меня без всяких лишних слов, неожиданно замер. Как заинтересовать идиота? Завтра расскажу.
— Значит, ты понял, кто я. Хорошо, задавай свой вопрос, только быстрее. Мне пришлось слишком долго ждать тебя.
Он даже нетерпеливо махнул своей костяной рукой, будто это было нечто нервное.
Однако от Шуйского ускользнуло самое важное. Как только я начал этот разговор, то снял со спины рюкзак и спокойно запустил в него руку. Отсутствие страха и уверенность действий привели к тому, что кощей даже не придал этому должного внимания. А зря. Потому что я вытащил фигурку, купленную всего за пятьдесят серебряных монет. И провел большим пальцем по чешуйкам, как учил Анфалар, впуская хист и освобождая заключенное в артефакт животное.
— Вы не в курсе, как зовут это зверушку?
Собственно, это и был вопрос.
Для меня все вышло привычно, точно я только тем и занимался, что материализовывал целыми днями заключенных в артефакты опасных зверей. Нэцке стало резко увеличиваться в размерах, как то самое прессованное полотенце, которое бросают в воду. И вот уже кощей закрывается хистом, уворачиваясь от вытянутой морды увешанного защитными пластинами полумедведя.
Я чувствовал чужой хист, стремительно утекающий сквозь пальцы. А еще ярость, перемешанную со страхом Шуйского. А затем грянул гром. Потому что кощей, даже истощенный и напуганный, все равно оставался кощеем.
Призванного зверя повалило набок, разворотив половину пластин. Он грозно рычал, пытаясь подняться на ноги, тщетно цеплял когтями воздух, но умирал.
Но его смерть не была напрасной. Потому что у меня в голове родилась гениальная по своей тупости и безумию идея. Шуйский всю дорогу, да и конкретно сейчас представлял собой эталон самого худшего, что может быть в человеке. Можно сказать, что он был эталоном мерзости. Его хоть сейчас в парижский музей мер и весов.
А у меня под рукой как раз обессиленная нечисть, которая любила всякие такие штуки, как страх, злобу, зависть.
