— Будь ты проклят! — воскликнула она вслух. — Будь проклят за то, что вновь заставил меня почувствовать себя уязвимой!
Он вовсе не желает никакой семьи, вероятно, его влечет новизна, стремление добиться своего и заставить ее жить с ним. Но в постели она надоест ему через несколько дней. Мэтт слишком чувственный по натуре человек, он спал с десятками звезд и самых известных моделей. У Мередит же нет никакого опыта, она сексуально подавлена, ни на что не способна. Кому это знать, как не ей! Она чувствовала себя так в постели с Мэттом одиннадцать лет назад, и после развода потребовалось больше двух лет, чтобы вернуть хотя бы какое-то подобие чувства собственного достоинства и способность ощущать желание. Лайза считала, что единственный способ излечиться до конца — переспать с кем-то еще, и Мередит честно попыталась. Она легла в постель с университетской звездой по бегу на длинные дистанции, самоуверенным молодым человеком, преследовавшим ее не один месяц, и эта ночь оказалась настоящим несчастьем. Он тяжело дышал и лапал ее так, что Мередит выворачивало от омерзения, а ее неловкость и холодность, в свою очередь, злили его. До сих пор она не могла без стыда вспомнить его насмешки, от которых становилось еще противнее:
«Ну же, детка, не лежи как бревно, шевелись хоть немного! Да что это с тобой, черт возьми… выглядишь такой горячей штучкой, а на самом деле кусок льда…»
И когда он попытался овладеть ею, внутри у нее что-то перевернулось, она начала бешено сопротивляться, схватила одежду и сбежала. После этого Мередит решила, что секс не для нее.
Единственным любовником, кроме Мэтта, был Паркер — нежный, милый, нетребовательный. Но даже он не был удовлетворен ею в постели, правда, никогда не упрекал Мередит, но она все понимала.
Мередит положила голову на спинку дивана, глядя сухими глазами в потолок, отказываясь дать волю сжимавшим горло слезам. Паркер никогда бы не заставил ее чувствовать себя такой жалкой и ничтожной. Никогда. На такое способен лишь Мэтт. Но даже сознавая это, Мередит хотела его.
Это озарение, ужасающее, непрошеное, неоспоримое, невыносимое, оглушило ее.
Всего лишь за несколько дней Мэтт сумел довести ее до полной и позорной капитуляции. Слезы стыда и безнадежности сверкали в глазах Мередит. Он даже не признался ей в любви, чтобы заставить ее отказаться от всех планов на будущее и пожертвовать своей жизнью.
Старинные напольные часы пробили десять. Для Мередит этот звон означал конец ее спокойствию и умиротворению.
Мэтт провел «роллс-ройс» между двумя грузовиками, почти перекрывшими полосу движения, и взял трубку. Часы на приборной доске показывали десять, но Мэтт не посчитал, что звонить в такой час неудобно.