Губки облизывает. Голову мутит. Ведьма.
— Хороший. Давай ближе ко мне. Чуть-чуть попку двинь.
Делает, как говорю. Ее покорность заводит. Так же, как и бесячее сопротивление. Все в ней меня заводит.
— А мы тут можем все выходные пробыть?
Глазки еще в зеркале, реснички подрагивают.
Пальцами легонько по гладким губкам, пока не внутрь. Пока — сверху. Некуда торопиться.
— А потом будет видно…
— А чем ты вообще занимаешься, дядя Миша?
Голос прерывается. Нравится, девочка? Я пока просто глажу. Нрааавится…
— А что строишь? Аааххх…
А это я уже пальцами, куда надо, попадаю. И легко так, как в родной дом. По мокрой ковровой дорожке. Легко тебя завести, стервочка Леночка. Некстати в голове мысль, а сколько у тебя вообще было таких вот ходоков?
Очень горячая, очень. Манкая. По идее, должна, как кошка, трахаться. И, судя по количеству гарцующих вокруг нее членов, наверняка, так и делает.
Но вот нет у меня ощущения грязи от нее. А злость есть. Неожиданная. Удивительная. Потому что никогда меня такие вещи не напрягали. С другими бабами. Похер было на количество мужиков до меня. И даже во время.
А здесь переклинивает чего-то.
Именно сейчас. Когда двигаю пальцами внутри нее, мокрой и тихо постанывающей, и мысль возникает, что она такая не потому, что я охерителен, а потому что… Она вообще такая.
И злость сразу переключает на другую волну. Я хотел играть с ней. Гладить, как кошку, доводить до кайфа. А сейчас…
Я вынимаю из нее пальцы с хлюпом, резко встаю, вижу шокированные лисьи глаза, когда затылок резко соскальзывает, и в одно движение становлюсь с другой стороны, коленом на диван, раздвигаю ее ноги и подтягиваю к себе. На весу. Только голова и лопатки внизу. Она растерянно цепляется за подлокотник:
— Миша… Ты что? Мишаааа… Ах…
Тоже одним злым движением. Держу на весу за попку, ножку стройную на плечо закидываю и трахаю жестко и грубо. Словно свое недовольство вымещаю. На себя в первую очередь за мысли тупые, детские. Потому что мне должно быть глубоко похер на ее мужиков. А мне — сюрприз, сука! — не похер! Не похер!
И я понимаю, что все сильнее увязаю. И от этого злюсь. Потому что изменить ничего не могу. Смотрю в растерянные, немного испуганные и охерительно возбужденные глаза девчонки, перевожу взгляд на раскрытые в стоне губки, на подрагивающие от каждого рывка груди, на свой член, вбивающийся в нее, и кроет. Кроет так, что в глазах темнеет.
И это уже вообще не шутки. И я в этот момент не уверен, что смогу ее отпустить.
