Мы абсолютно голые, жаркое солнце позднего мая уже с утра хорошо припекает, а вода делает ее тело практически невесомым. По крайней мере, мне легко. Словно пушинку держу на руках. Но хочется погрубее, потому что явно нарвалась. Значит, девчонке тоже хочется.
Эти сутки я был с ней нежен. Ну, по-моему. По крайней мере, особых отметин на тонкой коже нет, кроме губ распухших, да потертостей от щетины.
После секса в банном комплексе позавчера вечером, мы перебрались в одну из гостевых спален.
Коза опять вредничала и не подавала виду, что ее хоть что-то удивляет. Но я видел восторг в хитрых глазках, и мне было приятно. Мягко так, тепло.
Она совсем молоденькая. С ее данными, вполне могла бы уже найти себе папика и кататься… Ну, не знаю… По всяким там миланам, парижам… Или где там еще катаются такие девки? Хотя, с ее характером, ни один папик не выдержал бы. Да и с ее способностью бабло буквально на воздух пускать…
Мне отчего-то хотелось, чтоб она запомнила эти выходные. В этом доме, не самом крутом, конечно, но явно лучше она не видела. И меня чтоб запомнила.
Вот такое дурацкое желание.
Я прижимаю девчонку к бортику бассейна, разворачиваю спиной, прихватываю за волосы, перехлестывая в кулаке, и наконец-то вхожу. Под хриплый вскрик. Наваливаюсь всем телом, обхватываю и жестко двигаюсь, не жалея и не тормозя. Так, как мне хочется в этот раз. А она только подстраивается. Выпячивает попку, прижимается теснее, выгибает шею, поворачивается, целует. Сама. Жадно и долго. И в движениях ее такая же жесткость, как и у меня. Она не робкая лань и не жертва, покорно принимающая ласки хозяина. Нихера. Она — такая же, как и я.
Берет от ситуации по-максимуму. По-полной. Не отказывает себе ни в чем.
— Ну? Так где? — хриплю я, вдалбливая ее в бортик бассейна.
Она стонет, выгибается, пальчики скользят по плитке, пытаясь зацепиться хоть за что-то. А нифига. Я перехватываю руки, пока что прижимаю к телу.
— В секцию ходила, давно… Ах…
Я принимаю это поражение, завожу руки за спину, держу одной ладонью, выгибаю девчонку еще сильнее и трахаю так, что она стонет все громче и несдержанней, пока, наконец, не кончает. Тогда и я отпускаю себя. Она, на последних волнах кайфа, явно ловит еще один приход от моего темпа, и это добавляет мне градуса.
Охереть… С ней каждый раз по-разному. Пи**ц просто, до чего круто.
Я разворачиваю мягкое, безвольное после двух оргазмов тело к себе. Смотрю в подернутые поволокой дурмана глаза.
— Сто шестьдесят вторая, — коротко говорю, — разбой.
