В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
А что? Прав ведь шельмец: и
мужественный и волевой…” Но вдруг выпал из какого-то темного закуточка
заплесневелый памятный блокнотик, и Сбитнев отчетливо вспомнил, как лет восемь
назад, когда его еще не возили в персональном автомобиле под охраной
мордоворотов, когда ездил он на метро, как и прочие граждане, повстречали его в
подворотне два подпитых уголовника — щуплые, низкорослые с тупыми
неодухотворенными лицами, но изрядно разгоряченные спиртным и от того
нагловатые и безцеремонные. “Мужик, — прогундосил, легко ухватив его за руку
один из них, — тудема-сюдема, дай закурить, в натуре”.
руку и отбрить нахала резким словцом, но от чего-то вдруг онемел языком и одеревенел
мышцами. Он вдруг отчетливо понял, что оказался один в этой темной подворотне,
и, кричи не кричи, никто не придет на помощь. Он почувствовал, как оборвалось
куда-то вниз его сердце и как подгибаются разом ставшие ватными колени. “Не
надо-о-о!” — протяжно, как-то совсем по бабьи, пропищал он. Граждане
уголовнички сами оторопели от такой его реакции.
торопливо шарить по его карманам. “Возьмите все, только не убивайте” — просяще
шептал Сбитнев, чувствуя абсурдность ситуации. “Очень надо о тебя мараться,
мерин, — прошепелявил другой мужичек, вытряхивая на асфальт содержимое его
бумажника, — ты сам нам отдался, как девка дворовая, мы не просили, но раз дают
— бери” Сбитнева обрыскали-ощупали, два раза вполсилы ударили в живот, от чего
он согнулся и упал на колени; потом ему влепили подзатыльник и на этом оставили
в покое.
унижения и обиды… И еще долго потом его мучили страхи, что кто-то узнает про
таковой его позор… Он учился придавать своему лицу выражение непреклонности,
смелости, отваги даже (кто, мол, подступит к такому?) и, что говорить, достиг
определенных успехов. И все-таки по-прежнему иногда вспоминал и боялся: вдруг
прознают? Как прежде, много раньше, боялся, что каким-то образом всплывет
информация о его привычке в двадцатилетнем возрасте носить на шее серебряный
бабушкин крестик (чего только не натворишь по молодости-то!).
Машина
остановилась у подъезда. Вздрогнул, встрепенулся задремавший было Голим Голимыч
и неуклюже полез прочь из салона. Затуманенный мыслями Сбитнев механически
последовал за ним…
Через час,
когда покончили с делами, Сбитнев позволил себе маленькое утешение в виде
стаканчика мартини.
