В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Да с какой это стати?
Быдло, хлебала бы из своего корыта…
— Послушай,
Борис, — спросил Сбитнев, — а что там с той дамой, вдовой офицера, ну, с
которой конфликт вышел.
— С Сергеевой?
— рыгнув, переспросил Голим Голимыч. — Что с ней может быть? Денег ей выделили
от комитета солдатских матерей — две тысячи долларов, квартиру пообещали, чтобы
успокоилась, ну, и предупредили, конечно, что неприятности могут быть у ее
детей если еще что-нибудь себе позволит.
— Почему еще и
денег дали? — недовольно пробурчал Сбитнев. — И почему от комитета солдатских
матерей? Ее бы посадить за хулиганство следовало.
— Ты думаешь,
что говоришь? — прошипел Голим Голимыч. — Посадить вдову Героя России, да еще с
двумя детьми? Веня, ты конечно мужик умный, но ты представляешь что бы было? А
денег от нас она бы не взяла, хотя и нуждается. Вот так!"
"Голим Голимыч
замолчал и опять уткнулся в свое чрево, а Сбитнев, взглянув в окно на
мелькающие темные и косматые кроны деревьев, припомнил вдруг свои мрачные
ночные кошмары, которые в последнее время его буквально одолевали, да так, что
он собирался уже на консультацию психиатру.
(иначе и не скажешь!) к нему в сон какой-то огромный волосатый нечесаный мужик
— потный и, похоже, нетрезвый. Он обрушивался сверху всей своей чудовищной
массой, давил и при этом злорадно сипел: “Я тебя научу Родину любить,
паршивец!” Сбитнев чувствовал, как мужик вытаскивает из брюк ремень и понимал,
что сейчас его будут нещадно пороть.
но мочи кричать не было… Каждый раз Сбитнев просыпался в поту и до утра уже
никак не мог заснуть. Самое странное, что голос этого чудовища был до боли
знаком. Только вот чей? Мучительно напрягая память, Сбитнев копался в ее
пыльных кладовых, но, увы, кроме англоязычных инструкций и каких-то листков,
исписанных на малопонятном иврите, ничего не отыскивалось.
перескочил на кошмар недавний — бред Шимановича. “Тонкая бестия, — припоминая
все сказанное о нем, подумал Сбитнев, — погоди у меня паршивец. Но как красиво
сказал: мужественное, волевое лицо! (Тут Сбитнев почувствовал, как приятная,
теплая волна растекается по всему телу).
