В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
— Ахти тошно! — испуганно
воздохнула ее собеседница, сжав ладошками щеки. — И что ж ты?
— А что я, терпеть буду? —
повысила голос приземистая бабуля. — Я посоветовалась с умными людьми, они
подсказали, что делать. Теперь выхожу ночью и подливаю ей кое-что под дверь.
Пусть нюхает, да нос воротит. Пусть знает…
Стоящий рядом плюгавенький
мужичок хихикнул и толкнул Петра Петровича в бок:
— Гляди, вот неугомонное
бабье племя. Из за фигни разной воюют, ссорятся меж собой, ссаку подливают под
дверь. А дел-то? Ее видишь ли обозвали? Беда какая.
поделом такой. Нет чтобы просто забыть, да простить? Так нет же, будут теперь
до смерти друг другу нервы портить. Вот ведь курицы, а?
Мужичек опять хихикнул,
призывая, видно, к тому же и Петра Петровича, но тот лишь криво улыбнулся,
потом отвернулся в сторону и помрачнел…
В конце концов, привела
судьба Петра Петровича на какой-то оптовый склад, притулившийся на Запсковье,
прямо на берегу реки Великой и соседствующий с десятком других, ему подобных.
Накануне Петру Петровичу точно пообещали, что там вакантно место грузчика. Все
складывалось удачно: сам хозяин, азербайджанец Муса, оказался на месте. Он
прищуренным взглядом с головы до ног осмотрел Петра Петровича, почесал сквозь
расстегнутую рубаху толстую волосатую грудь и милостиво кивнул:
— Работай, только если что
сопрешь, ноги-руки вырву. Если пьешь на работе, лучше сам сразу уходи, потом
хуже будет. Накажу. Я знаю вашего брата: как свиньи пьете.
Впрочем, говорил все это
Муса вполне доброжелательно; вальяжно разместив свое жирное тело в дорогом
кресле, он покручивал на пальце огромный золотой перстень и то и дело почесывал
грудь, словно целый полк насекомых проводил там военные маневры. Петр Петрович,
хоть и тошно было, терпел, да уж и привык ко всякому, стоял столбом и не мигая
слушал хозяина, а тот не спеша продолжал, что называется, вводить в курс дела:
— Платить тебе будут каждую
неделю, — говорил он самодовольно, с чувством глубокого достоинства и почти что
без акцента, — по началу по пятьдесят рублей за день.
руководит, Антоныч. Как с отпуска выйдет, будешь его во всем слушать. Все
понятно? Если да, завтра выходи.
— Понятно, — хмуро кивнул
Петр Петрович и пошел восвояси.
Дней пять Петр Петрович
работал без всяких происшествий и недоумений. Таскал, себе, с места на место
мешки, ящики да коробки.
