В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Недаром сказано, что смерть — святым
блаженство, праведным — радость, а грешникам и нечестивым — скорбь и отчаяние.
— Ну, завел
свою шарманку, — Харитонов помахивал в воздухе руками, словно собирался
сплясать гопака, — ты еще про чертей мне расскажи.
— А что бы ты
думал? — Мармеладыч колол инженера укоризненным взглядом. — Где ты, там и они.
Гремят над тобой веселыми громами и вниз к себе манят — мол, у нас-то как
хорошо! Нашептывают, что ты уже умер, и что смерть твоя и есть самая жизнь.
Нет, не жизнь это, не золото — мрак, погибель. Кто не верит в вечную жизнь, в
Воскресение? Как говорит пророк — люди, идущие оскверненными путями и
проводящие нечистую жизнь. А тебе все ""золото"". Аукнется оно тебе,
будешь знать…
Вертелись
вокруг Мармеладыча и вовсе необычные личности. Например, Петя Шкаф с Дусей
Тумбочкой — странная парочка, как два разнокалиберных огурца, прошлогодней
засолки: местами горько-соленые, местами кисловатые с налетом плесени (да уж,
сладкой парочкой их никакой язык назвать бы не повернулся).
(а на их жаргоне — кликухам) относились они спокойно, а Петя — так и вовсе с
некоторой даже гордостью. ""У Стекляхи Петю Шкапа (он так именно и
произносил — через ""п"") каждый знает, — говаривал он важно, тыча себя
в грудь, — скажешь, что Шкапа знаешь — никто ни в жизть не наедет (то есть, не
обидит)"". Если по справедливости, то до шкафа Петя не дотягивал. Хотя и
большой был, широкий, но плоский и корявый, как первый тещин блин.
походил он на покосившийся трельяж с раскинутыми в сторону крыльями-зеркалами
рук. Впрочем, может быть прежде и дотягивал? Время, оно ведь еще как сушит, да
корежит? Но если и было, то прошло. Сейчас в этих тусклых зеркалах прошлое не
просматривалось — сколы, царапины вдоль и поперек, да уродливые кляксы
утраченной амальгамы, обнажающие оборотную внутреннюю черноту. Верно, лишь
Мармеладыч способен был разглядеть, что солнечный свет не минует и издерганную
Петину тусклость, и от нее отражается, радостным лучиком колет глаза
собеседнику, слепит и вызывает улыбку.
Петя что-то бурчал ему в ухо, поглаживал корявую Петину руку и что-то ласково
шептал в ответ? Почему и сам Петя тогда теплел, словно нагреваясь в отраженном,
теперь уж от Мармеладыча, собственном лучике? Все это было Антону непонятно.
