В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
— Олька! — у
кустов, прямо под его носом, остановился ребетенок и восторженно заблажил: —
Олька! Олька!
Это
""горько"" значит по евоному, — сообразил Иван Васильевич. Он чуть
тряхнул ветками и глухо заворчал медведем. Сквозь зеленое решето листвы видел,
как ребенок разом застыл, насторожился, и вдруг, взвизгнув, замельтешил пятками
по дороге.
— Медведя!
Медведя!
Хоть это-то
умеет сказать, — удовлетворенно перевел дух Иван Васильевич, — а то заладил
свое ""олька"".
Он попытался
представить, как выглядят сейчас его внуки, которых три года уж не видел.
их у сына Федора — Боря и Вася. Поди, школу закончили? Заныло сердце: забыли
совсем. Неужели не тянет к родному дому, к колыбели своей? Федька ведь вырос
здесь, и после армии четыре года отжил, а как уехал к шуринам, Даниле и Никите,
в Тулу, на завод оружейный — большими заработками поманился — год от года все
реже и реже нос казать стал. Теперь уж и вовсе позабыл родимую сторону.
Федька-то ладно — он уж сам мужик немолодой, а вот внучат хотелось бы повидать.
Как бабка померла, так отрезало их совсем от деда. Иван Васильевич вспомнил,
как посмеивалась поначалу Анастасия Романовна над сынком, ставшем в одночасье
туляком:
— Туляне за
семь верст комара искали, а комар на носу.
— А вы,
псковичи, — небо кольями подпирали, — отбояривался тот, — и вообще, вы —
капустники, мякинники и ершееды.
— А вы —
самоварники, — смеялась Анастасия Романовна.
— Вот, гляди,
не буду приезжать, — кипятился Федор."
"— Без корня и
полынь не растет, — улыбалась Анастасия Романовна, но тут лицо ее строжало, и
она уж с серьезными нотками в голосе добавляла: — Глупа та птица, которой
гнездо свое немило.
Выходит, немило
гнездо-то наше. Нарожать-то нарожали, а научить не научили. Иван Васильевич
сокрушенно склонил голову. Задумчиво сорвал сухой стебелек, потянул в рот.
Нарожали… Первенец-то Митька во младенчестве умер, второй вот — Федор, а
третьего он опять Дмитрием назвал. Уж как Анастасия против была! Куда там? Он
на своем умел стоять! А сердце материнское вещее — чуяло беду.
Дмитрию. Повели его в воскресенье в кино, а там буза какая-то возникла промеж
парнями. И как Митька им под руку подвернулся, под чей-то нож? Ума не
приложить. Разом жизни и лишился. Такая вот туга-беда… ""Живем, поколе
Господь грехам нашим терпит"", — говаривал покойный отец Сильвестр. Только
какие у Митьки-то грехи? Нет, не по его винам, — по родительским.
