В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Тиранил он мужиков нещадно, прислуживая нынешнему
колхозному хозяину Девлету Гирееву: чуть что — кулаком под сопатку или за
шиворот, да об землю. Как пес хозяина своего сторожил, да и было за что —
Гиреев, говорят, ему исправно платил за каждый лесовоз, что в Прибалтику
отправлял. Вот тебе и колхозное добро! Нас, значит, за бревно сухостойное в
наручники, а с него и за десять гектар строевого леса спроса нет? Как в
пословице народной: шмель проскочит, а муха увязнет. Но недавно настиг их обоих
Божий суд.
разбора. Григория Лукьяновича наповал из ружья уложил, а Гирееву ногу отстрелил
— не пришел, видно, тому еще его срок помирать. Без ноги нынче ковыляет хозяин,
вроде бы как и аппетиты поумерил. Только надолго ли? А Малютиха, как
обезмужела, совсем с катушек сошла — и при муже-то удержа не знала, а тут
вообще как бес в нее вошел. Одним словом, не баба — а смута и дебош. И никакая
лихоманка ее не берет. Сегодня же для нее первый день — велия радость! В кои-то
веки свадьба на деревне? Пей, гуляй, веселись! А приглашения ей — за ненадобностью,
сама свое возьмет.
Иван Васильевич
наблюдал, как, вздымая пыль, тянут за собой метлами по дороге Малютихины
сотоварищи — Васька Грязный да Петька Заяц — свежесрубленные молодые березки.
Заставу будут ставить на пути, — усмехнулся Иван Васильевич, — думают, много им
подадут. А торбу-то какую прихватили? Знать, прибытка большого ждут? Вот они —
дураки наши, без пастуха бродят.
своих! Иван Васильевич прищурился, разглядывая, кто там еще увязался за Малютихой?
Вот ведь неймется! Сколько ж времени пройдет, пока жених за молодухой съездит,
пока распишутся они, да повенчаются? Это ж только на обратном пути свадебный
поезд у заставы тормозить будут да выкуп брать за проезд? Ну, да — полдня
пройдет. Погодь, — Иван Васильевич растерянно почесал затылок, — а как же
мне-то выбираться? Ведь заметят, шельмецы, на смех поднимут.
старый дед, умом рехнулся, в кусты запихнулся? От вас, де, старых дураков,
молодым житья нет? Так что ж, выходит, я кругом дурак? Нет, — зарекся он, —
буду сидеть, пока не отойдут куда. На смех выставляться — тут уж, выкусите!
Молодежь у дома
Касмановых резвилась. Кто-то репетировал будущее застолье и зычно выкрикивал:
— Горько!
Горько!
Как-то там мои?
— подумал Иван Васильевич.
