В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Что-то долго наводит, да и не в ту сторону,
поди? Деревням их будто бы под снос судьбу определили: людишек по рукам и ногам
повязали нищетой да безправием, раздор промеж всех посеяли да зависть и
раскидывают теперь по сторонам. Что приглянется — к себе подбирают, остальное —
в выгребную яму. Выборы вот были. Приехали, привезли ящик выборный, протоколы.
Говорят: ставьте здесь галочки. — А почему здесь? Какие ж это выборы? — Здесь и
все! А не то совсем худо будет, последнего, мол, лишитесь… Вот и выходит, что
за Кучумовых и Полубенских мы голосовали.
пришли? Им ведь деньги дали, что б лес наш да землю покупать? Мужику-то за труд
от зари до зари копейку жалеют, а им, значит, просто так миллионы — нате вам?
Иван Васильевич тяжело вздохнул и шибче затюкал топором…
Как рассвело,
вернулся в дом, вскипятил воду и, благословясь, сел чаевать. Пил в накладку,
обмакивая кусочки сахара в точащую благоухания полевых трав обжигающе-горячую
янтарную жидкость. С расстановкой делал маленькие глоточки, стараясь подольше
задержать ощущение того, как истаивает во рту набухшая луговыми ароматами
сахарная плоть.
укоризненно смотрела на него незабвенная Анастасия Романовна. Строгие глаза ее
будто бы обличали: экий ты угодник чреву, Иван! Оставила тебя на минуту одного,
а ты и дела другого не знаешь, как, чуть свет, сластям предаваться!
— Прости,
Анастасья, — повинился Иван Васильевич, — тебе-то прохлаждаться, да бока греть
вдосталь не довелось, иной тебе вышел Божий суд, а я уж за тебя тут бока
погрею, пока Господь обновя нас не соединит.
больше все на печи лежу. Нынче вон свадьба у Федьки Авдотьиного. Помнишь, как
нянчила его на руках? Наш-то Федор-пострел уж на девок заглядывался, а их
Федька еще в пеленки писал. А ты, чуть минута свободная, к Авдотье бежать и,
ну, мальца ее пестовать — вот ведь радость тебе была! Как за своих обоих, тех
что Господь прибрал — ну, тут, опять же, Божий суд, — Иван Васильевич
перевернул пустую чашку вверх дном и накрыл ее ладонью.
любимца твоего Федьки... — Иван Васильевич опустил вниз глаза и покачал
головой. — Только я не пойду, прости, так уж вышло. А поглядеть, погляжу и тебе
потом расскажу. Ну, да ладно, — вздохнул он тяжело, вставая, — пока роса,
травку под окнами обкошу, а то пред людьми стыдно.
С утра пораньше
у дома Касмановых загремела музыка.
