Каждый день тогда казался мне серой пустыней, в которой за горизонтом нет ничего, кроме той же самой бесцельной борьбы. – Нервным движением мужчина прикусил нижнюю губу, словно память о том времени до сих пор волновала его… Память о той полнейшей неспособности даже надеяться. Эта бездна вселяла страх просто самим своим существованием. Отражение того мрака до сих пор угадывалось в его глазах.
Миссис Питт хотелось спросить о причине такого отчаяния, однако расспросы могли бы показаться навязчивыми, a права знать такие личные вещи о своем зяте она не имела. Не могло ли это время как-то быть связанным со смертью Сары? Хотя, скорее всего, такое уныние овладело Домиником несколькими годами позже. Шарлотте хотелось прикоснуться к нему, однако такой жест должен был показаться слишком личным. Время близкого знакомства осталось для них обоих в прошлом, и за одно мгновение этот пробел не загладишь.
– Я презирал себя самого, – продолжил он, не глядя на собеседницу и говоря так, чтобы слышала его только она, но не сидевший впереди кучер.
– За собственное отчаяние? – негромко проговорила миссис Питт. – Оно не стоит того. Это не грех. Нет, мне известно, что религиозное учение считает его грехом, но иногда справиться с унынием невозможно. С жалостью к себе – пожалуй, да, но не с подлинным отчаянием.
– Нет, – возразил Кордэ с сухим смешком. – Я не презирал себя за собственное несчастье, но я был несчастен оттого, что презирал себя. И у меня была причина для этого.
Его лежавшие на коленях руки сжались. Шарлотта заметила, как блеснула кожа его натянувшихся на костяшках перчаток.
– Я не намерен рассказывать тебе о том, насколько ничтожным сделался, потому что не хочу, чтобы ты плохо думала обо мне даже в прошедшем времени, – добавил Доминик. – Я опустился до подлинного эгоизма, не думал ни о ком другом, жил мгновением и своими сиюминутными потребностями. – Он чуть качнул головой. – Такая жизнь не подобает существу, способному думать. Она недостойна человека; это пустая трата времени, отрицание разума, духа, души, если тебе угодно. Она убивает пренебрежением ко всему, что стоит ценить или любить. В ней нет доброты, нет отваги, нет чести, милосердия и достоинства.
Бросив на Шарлотту еще один взгляд, священник опять отвернулся.
– Я презирал себя за то, что не достиг почти ничего из того, на что был способен. Я транжирил все свои возможности.
