Автор
В бесконечных веках земля радует глаз необыкновенно красными ягодами рябины, где каждая тропка приводит к святому Ионну Лествичнику и его молитвам. Русская народная песня звучит по проселочной дороге среди лугов и хвойного леса, петляя между раскидистыми елями, где она становится более гладкой и укатанной благодаря долгим временам использования....
Было необходимо застать молнию, встретиться с ней лицом к лицу.
Стихия смилостивилась. Девочка проснулась от того, что в окно будто бросили ком земли. Открыла глаза. Каморку, где она спала вместе с Маришей, озарил прозрачный синий свет. Неестественный звук, похожий на треск сухого дерева, прорезал ночь.
Ася обрадованно вскрикнула, спустила ноги с лавки, спрыгнула на пол.
В одной длинной, до пят, ситцевой ночной рубашке босиком выбежала на крыльцо.
Ветер с силой стукнул дверью за спиной. Стихия бушевала — ветер трепал юбку, забытую на веревке, норовя сорвать, закружить, унести.
В углу у конюшни скулил хозяйский пес Север — боялся грозы. У ворот на столбе скрипел фонарь.
Ветер подхватил подол, задрал к коленям.
Чтобы устоять на ногах, Ася ухватилась за перила, при этом вся устремилась вверх. Ориентируясь на скрип фонаря, наметила место, где, по ее предположению, должна появиться молния.
Собака, почуяв девочку, загремела цепью, заскулила, жалуясь.
Молния появилась сбоку, над конюшней. Прорезала небо наискось. Оно разорвалось неровным белым зигзагом, и, прежде чем последовали грозные раскаты грома, девочка выпалила в ослепительный режущий свет:
— Пусть моя маменька окажется жива и мы встретимся!
Страстно выговорив заготовленную фразу и видя, что молния не успела до конца растаять, торопливо добавила, жадно глядя в бело-голубые всполохи:
— И пусть у меня будет шляпка с лентами, как у Липочки Карыгиной!
Едва девочка выпалила заготовленные тайные желания, новые угрожающие раскаты вывернули рваное небо наизнанку, сотрясая летнюю ночь.
— Августина!
Грозный голос прогрохотал сверху. Он был столь громок и неожидан, что немудрено было принять его за глас с небес.
Колени подкосились. Она присела, отпустив перила, и зажмурилась. Все, ее час настал! Она как последняя язычница дерзнула обратиться с просьбой не к Божьим угодникам, а к стихиям… Кары не миновать.
Темнота дохнула дымом и табаком. Затем в темноте возник огонек.
Затеплился, задрожал, стал расти, приобретая очертания ручного керосинового фонаря. За стеклом фонаря блеснули глаза, обрисовалось суровое лицо под картузом. Ниже носа лицо пряталось в густой черной бороде.
