Подслеповатая белокурая собака с остроухой башкой щурится и моргает, когда хозяюшке сообщают, что ничего не видно. Вопрос адресован мини-бультерьеру — породе, напоминающей свинью и любимой писательницей Поливановой. Мария Алексеевна спохватывается и удивленно осматривает своего питомца....
И два самых главных ужаса его жизни, два самых страшных кошмара – жена и французы – больше ему не угрожают. И Пьер был так счастлив – должно быть, впервые в жизни.
…Какое счастье, что Толстой ещё не окончательно сдан в утиль! Как хорошо, что он это написал, как будто специально для Мани.
Она больше не боится Алекса и выяснения отношений с ним – всё прояснилось вчера за ужином.
Она не предаёт его, он просто перестал в ней нуждаться.
Скорее всего, он даже не заметит её отсутствия в своей жизни."
"Она не боится Анну – та отправила её в деревню и велела отдыхать от пережитого.
Смертную казнь отменили.
Маня вновь принадлежит сама себе – и жизни в деревне, и весеннему чириканью птиц, и собаке, и собственному образу мыслей. И пусть Алекс называет этот образ «благоглупостями», для неё это единственно возможный способ существования.
По-другому она не может и не сможет никогда!..
Вот сейчас она встанет, поскачет – ну ладно, ладно, пусть похромает! – по лужайке с собакой, напьётся чаю и примется за роман.
Нет, сначала за расследование, а потом уж за роман!.
И напишет хороший роман!
…Выходит, она свободна? Оковы тяжкие больше её не гнетут?…
В дверь осторожно постучали и просунулась Лёлина голова:
– Манечка, – прошептала голова. – Ты спишь?
– Утро красит нежным светом, – пропела Маня басом, – стены древнего Кремля, просыпается с рассветом…
– Да уже почти полдень! Какой рассвет! – Лёля вошла и подала Мане чашку чаю. – Выпей и вставай давай! Я уж думала, что вчера промахнулась с дозой, и ты проспишь до вечера.
– С какой дозой?
– Со снотворным.
Маня глотнула чаю – он всегда приводил её в чувство.
– Лёлик, Алекс бросил меня из-за краха цивилизации и торжества физиологии над культурой.
– Манечка!
– Натурально так, – сказала Маня и ещё отхлебнула. – Ты знаешь, я должна страдать и биться, но мне та-а-ак хорошо! Боже, как мне хорошо!
Лёля присела на край Маниной постели, посмотрела подруге в глаза и пощупала лоб.
– Ты не думай, – Маня отстранила её руку, – я не бесчувственная сволочь.
– Манечка!
– Разумеется, я ещё впаду в отчаяние. А как же? Когда расстаёшься с любимым, требуется впасть в отчаяние!
Маня засмеялась, и вдруг глаза у неё налились слезами.
– Всё же я малодушная, Лёля. Мне так его жалко, он несчастный человек! Но я… ничего не могу с этим поделать. Спасти можно только того, кто хочет спасаться, а он… не хочет. Он хочет только страданий. А я не хочу!
– Я понимаю, – сказала Лёля серьёзно.
– А меня саму спасла Анна, – продолжала Маня.
