Подслеповатая белокурая собака с остроухой башкой щурится и моргает, когда хозяюшке сообщают, что ничего не видно. Вопрос адресован мини-бультерьеру — породе, напоминающей свинью и любимой писательницей Поливановой. Мария Алексеевна спохватывается и удивленно осматривает своего питомца....
Вскоре под руку ему попался ворсистый теннисный мяч, немного слюнявый.
Павел вытащил его, и тотчас остроухий смешной пёс припал на передние лапы и приготовился мчаться.
Павел кинул мяч. Пёс помчался.
– Хорошо, что сам проснулся, – сказала Маня. – Пора бы уже.
– Спасибо вам, – выговорил Павел.
– Ты должен всё рассказать. Понял?
Он кивнул и поднялся.
Он был облачён в чужие штаны и чужую футболку и совершенно не помнил, как одевался. Или его кто-то одевал?
– Садись к столу. – Маня улыбнулась его растерянности.
…Так вот чем пахло! Плюшками – домом, мамой, счастьем!..
Павел боком приткнулся к столу.
– Жене я позвонила, – продолжала Маня. – Твоя обожаемая Машка в курсе, что ты спасён и завтра прибудешь. Твой телефон на зарядке в той комнате.
Павел сорвался с места – за телефоном.
– Место для секретных разговоров у нас за баней, – вслед проинформировала Маня. – Где мостки. Там связь хорошо берет и никто не слышит.
– Тогда я… ладно? Позвоню, можно?
– Валяй.
Хлопнула дверь. Маня осталось одна.
Лёлю она отпустила с Никитой, вернее, не столько отпустила, сколько выпроводила – ибо Лёля изо всех сил возмущалась и отказывалась.
Но провести писательницу Покровскую было сложно. Маню Поливанову – легко, а Марину Покровскую – нет.
Дожидаясь Павла, Маня вытащила на крыльцо самовар, подула в топку, старательно зажмурившись, дождалась, пока немного возьмутся угли, и подбросила шишек из корзины.
Она специально ездила на велосипеде в лес за шишками, считала, что чай получается вкуснее.
Когда Павел вернулся – не скоро! – самовар уютно посапывал, грелся.
– Ну что? – спросила Маня. – Страсти и страдания? Или радости и свидания?
Парень взглянул на неё и пробормотал:
– Спасибо вам.
Отмытый, он оказался очень симпатичным – хорошо вылепленное лицо, высокие скулы, прямой греческий нос. Отросшие волосы ему мешали, он заправлял их за уши нетерпеливым движением.
– Завтра поедем к ним, – пообещала Маня. – К твоим.
Он примерился и уселся на перила террасы.
– Да они не мои, – сказал он мрачно. – В том-то и дело.
– Теперь твои, куда тебе деваться.
– Кто я и кто… они!
Маня презрительно фыркнула:
– Ты хочешь рассказать мне о сословных противоречиях? Или о классовом неравенстве?
Подошла и бесцеремонно задрала штанину у него на лодыжке. Парень дёрнулся так, что чуть не свалился.
