В новом дне, где будильник скрипит как старый велосипед, выходит светлое будущее за углом. Высокие потолки и холодный пол создают атмосферу отчуждения, напоминая о том, что мир вокруг неуклонно меняется. Внутри комнаты — койка из тысячи раз штопаного покрывала и легкая кепка....
Мужчина и его шестилетняя дочь. Маленькая ладошка девочки в теплой и надежной ладони отца.
— Почему ты раньше никогда не брал меня с собой? — спрашивает девочка. Ее глаза горят от восторга. Она ни разу не была в деловом центре столицы. Здесь только небоскребы, огромные и величественные. Ничего общего с тихим районом, в котором живет ее семья.
— Я бы и сейчас не брал, если бы мама не была занята, — вздыхает отец. — Нечего тебе делать среди этих акул.
— Почему акул? — тут же цепляется девочка. — Ты же не в зоопарке работаешь.
— Акулы не в зоопарке, а в океанариуме, — смеется папа. Ласково треплет дочь по волосам. Сегодня тепло, и она без шапки. — А про моих акул — вырастешь, поймешь.
Девочка морщит лоб, пытаясь сообразить.
— Гадкие, да?
— Опасные, если зазеваться, — поправляет отец.
— Ну, так ты не зевай на работе, — серьезно советует девочка. — Мама говорит, если с утра выпьет кофе, тут же перестает зевать. А ты пил сегодня кофе?
— Пил-пил, — смеется мужчина.
— Ух ты! — они подходят к зданию, и девочка замирает в восхищении.
— Сто четырнадцать, — поправляет отец. — В столице нет зданий, выше ста четырнадцати этажей.
— Почему? — девочка умеет считать, но для нее нет большой разницы сто или тысяча. Это все равно ужас как много.
— Потому, что тогда они будут мешать транспортной сети."
"Отец указывает вверх, и девочка послушно задирает голову, следуя взглядом за его жестом. В небе несутся флайеры. Сверкающие. Быстрые…
Они и сейчас несутся над головой в транспортном потоке.
Щурюсь и вглядываюсь в сияющую на солнце табличку справа от входа: “Строй-Феррис”. Надо же, фирма функционирует и даже сохранила свое название. Сумел ли дядя ее спасти, или теперь она в руках не связанных с нашей семьей людей?
И все же улыбаюсь. Дело всей жизни моего отца не погибло в его отсутствие.
— Эй, парень, чего тебе? — окликает меня высоченный охранник, прохаживающийся у стеклянных дверей.
Это Патрик. Помню, как папа нанимал его. Тогда он был еще совсем мальчишкой. Тонким и долговязым. Дядя был против, а отец утверждал, что из парня выйдет толк, и настаивал, что верных людей надо растить смолоду.
Качаю головой. Отступаю.
— Ничего.
Патрик щурится на солнце. Пытается разглядеть мое лицо.
— Парень, а я тебя знаю? — его собственное лицо принимает задумчивое выражение.
