Старуха в грязном халате и ботинках очищает тряпкой мокрые ступеньки подъезда, где кровавая жижь непрерывно набирает объем. Её крик "Ироды" гремит в тихом подъезде, передавая зловещую атмосферу гротескового безобразия и непреодолимой необходимости борьбы за чистоту.
На Ленинградском проспекте Сергей прибавил газу, и джип помчался в сторону Запрудного. Проскочили аэропорт, потом развилку с Волоколамским шоссе."
"Сергей помалкивал, внимательно глядя на дорогу, – несмотря на поздний час, машин на проспекте хватало.
Глядя из окна на Химкинское водохранилище, Панфилов сказал самому себе:
– Теперь меня больше всего интересует, где второй, Хожахмет…
Тихо сказал, вполголоса. Но задремавший было Мельник услышал и встрепенулся.
– Елы-палы! – Он даже в лоб себя стукнул раскрытой ладонью.
Панфилов улыбнулся даже.
Новость была хорошая. У него есть о чем поговорить с дагестанцами.
– Какой Стас-то? – спросил он.
– Ну этот… Большой который, – ответил Мельник, тоже улыбаясь.
– «Товарищ ушел, он лопату схватил, – неожиданно запел Костя, – собравши последние силы…»
Улыбка медленно сползла с лица Мельника. Он вспомнил следующие строчки песни.
Всей запрудненской братве было хорошо известно, какой именно смертью погиб младший Панфилов – Игнат.
Глава 31
В Дагестан ехали втроем.
С собой Константин взял только Сергея и Мельника. Большой группой соваться в Дагестан было бы глупо, а втроем можно было сделать дело тихо и быстро. И уходить потом гораздо удобнее втроем. Он поехал бы и один. Да, собственно, он и хотел отправиться в одиночку, но одного его просто не отпустили. Опять посидели-посовещались и практически без разногласий сошлись на том, что самый оптимальный вариант для этой карательной экспедиции – три человека.
Константин лежал на верхней полке купе поезда Астрахань – Кизляр и безуспешно пытался заснуть. Он понимал, что работа предстоит очень трудная и нужно хорошо отдохнуть, но ничего не мог с собой сделать. Сон не шел, Константин то и дело выходил в тамбур курить.
В голову лезли то зона, то Афган, то разборка с дагестанцами в Москве, в особняке Руслана… Из тайных уголков памяти выплывали лица погибших друзей, и сердце сжималось от невозможности что-либо изменить, вернуть их к жизни, начать сначала.
Время от времени Костя вдруг понимал, что думает о Татьяне, и отгонял от себя мысли о ней… Все! Закончено и забыто! Вырвано с мясом!
Слишком мрачна теперь его душа, чтобы позволять заглядывать в нее человеку, которому зла не желаешь. Он остался один и должен жить один, не пытаясь спрятаться от этой боли на чьей-нибудь груди.
Панфилов мрачно улыбнулся, вспомнив последнюю неделю.
