В холодном осеннем городе Москва в луже скатываешься и сразу понимаешь, как жестоко природа может перебросить жизнь. Заглянув в магазин, ты выбираешь модные валенки, но забыла об угрожающем заливном состоянии тротуаров. Веселый сюжет с элементами юмора и доброй доли неприятностей витает вокруг героини этой истории....
Медов тут же поднял руку:
– Стоп! Каким местом вы слушали? Любовь заполнила дневник до отъезда в лагерь!
– И откуда вам сие известно? – засмеялась я.
– От Любы, – серьезно ответил он.
– Нечего сказать, надежный источник, – съязвила я.
Олег Евгеньевич вернулся к дивану.
– Здесь снова встает вопрос о вашем непрофессионализме. Я знал о Любаше все, мне она не могла врать.
– Правда? – усомнилась я. – В честность Добровой мне верится с трудом. Она всю жизнь всех обманывала: мужа, Бутрова, Галину. Прикидывалась одним человеком – являлась, по сути, другим.
– Именно по этой причине она никогда не лгала мне, – торжественно заявил Олег Евгеньевич. – Сейчас придется объяснять вам то, что знает каждый студент третьего курса психфака. Поверьте, мне Любаша сообщала исключительно правду, одну правду и ничего, кроме правды. Любочка придумала историю в дневнике, а некая таинственная сила начала воплощать ее замысел. Как это могло случиться?
– Напрашивается один ответ, – без задержки отреагировала я. – Некто прочитал записи и решил помочь Добровой, исполнил ее заветные мечты.
– Что? – вздохнул Олег Евгеньевич.
– Закройте, пожалуйста, окошко, – попросила я, – холодно.
Медов выполнил мою просьбу, а я тем временем ответила на его вопрос:
– Руфина, передавая мне тетради, сказала, что это дневник. Мы с коллегами, изучая записи Добровой, обратили внимание на странность композиции. Каждая тетрадь содержит рассказ о некой истории. Нападение на Галину. Смерть Васькина. Предсказание колдуна.
– Правильно! – обрадовался Медов. – Ее дневники – не дневники в общем понимании слова, они психотерапевтический инструмент, позволяющий Любаше справляться с темной стороной личности.
– Секундочку! А избиение Гали? Убийство Васькина? – напомнила я.
Олег Евгеньевич осекся:
– Ну… тут, очевидно, есть объяснение.
