В доме шестерых, где четыре мальчика и две девочки разносят веселье, любовь становится загадкой. Здесь нет тихого уюта — лишь постоянный шум и движение. Этот описательный мир жив и наполнен глубокими человеческими отношениями.
Испуганно зажала рот рукой.
— Как же ты…
— Говорю же, — резко оборвал он меня, — не помню. Вообще ничего. Проснулся на диване Дамира в заботливых руках Веры, — последние слова были сказаны с какой-то особенной интонацией, видимо как попытка донести до меня что-то очень важное. — Воспоминаний — ноль, паспорта — нет, зато куча нотаций от Стаса и это всепонимающая скорбь на лице Бероева.
— Мне… мне так жаль.
— Знаешь, — тут же встрепенулся он, — куда можешь засунуть свою жалость?!
Я невольно заулыбалась: если Рома огрызается, значит, силы начинают возвращаться к нему.
— Куда?
Он долго испытующе смотрел на меня, но так и не решился на пояснение, а может быть, просто не счёл нужным распыляться. Его взгляд вновь потускнел, а плечи опустились.
— Ром, — позвала его будто бы издалека. — Куда засунуть-то? Слышишь? Ты лучше злись на меня, хорошо? Лучше злись, только в себя не уходи.
— Да чего ты вообще ко мне прицепилась?! — рявкнул он и подскочил на ноги, у меня же с трудом получилось поднять себя с пола, пришлось держаться за стену.
Носом я всё-таки шмыгнула.
— Ничего, — выдавила из себя. — Просто… хотела убедиться, что ты в порядке.
— Я не в порядке!
— Но врач сказала, что ты здоров!
— ВОТ ИМЕННО!
Сверху раздались звуки открывающейся двери, и по лестнице пробежала пожилая медсестра, заметившая:
— Пациентам здесь быть не положено.
Мы что-то там угукнули на автомате, но в целом проигнорировали чужое замечание.
До меня с ужасом доходил смысл его слов.
— То есть ты хотел оказаться больным? — с трудом выговорила я.
— Да нет же! — чуть не плача, всплеснул руками Рома, спрятав в ладонях лицо, и с силой принялся тереть глаза. — Просто… просто…
Чем дольше он пытался подыскать нужные слова, тем меньше грозносности в нём оставалось. Да и вообще, с каждой секундой он всё больше и больше напоминал воздушный шарик, из которого стравили воздух.
"— Что, что я скажу родителям? — как-то совсем по-детски спросил он. — За эти недели я из-за каких-то глупостей развернул такую истерию, что… — сжал-разжал кулаки, а потом с силой треснул по стене. — Я вынудил Стаса прыгнуть со мной с моста, а мать — реветь… Отец хоть и храбрится, но и ему непросто… Понимаешь? Понимаешь, я в очередной раз всем испортил жизнь!
— Не говори ерунды! — громко воскликнула я, напуганная его словами.
