В доме шестерых, где четыре мальчика и две девочки разносят веселье, любовь становится загадкой. Здесь нет тихого уюта — лишь постоянный шум и движение. Этот описательный мир жив и наполнен глубокими человеческими отношениями.
Рома оскалился и жёстко накрыл мои губы своими, целуя страстно и отчаянно, разом отметая всякое сопротивление. Не ответить ему было невозможно. Его руки с силой сдавливали мои рёбра, которые ещё чуть-чуть — и, казалось, прогнутся под его напором. Я же продолжала с силой тянуть его за волосы и, если бы после случившегося оказалось, что я вырвала у него из головы пару клочков, совсем не удивилась бы.
Поцелуй вышел томительно-сладким и жестоко-безапелляционным, с металлическим привкусом крови.
В самом конце он горько усмехнулся и прошептал мне прямо в губы:
— Ты мне всё расскажешь…
***
Рассказывать не хотелось.
На самом деле у меня было заготовлено тридцать три оправдания, но каждое из них таяло на глазах, словно дымка из лампы джина.
А сказать правду у меня… так и не хватило смелости. Хоть он и заслуживал. С самого начала. Но я знала — не поймёт. Фыркнет, закатит глаза и скажет, что я дура, раздула проблему из ничего. И конечно же, окажется прав, с той только разницей, что то, что было ерундой для него, потихоньку убивало меня день ото дня, уводя за ту черту, откуда не возвращались.
Я любила его своей ненормальной любовью, и как бы мне ни хотелось, чтобы расставание хоть что-то изменило между нами, вышло всё наоборот. Осознание того, что это всё, конец, — с каждым днём лишь усиливало мою тоску по нему.
Оставалось только выть и идти кидаться с десятого этажа, чего делать как раз не хотелось.
Это был тупик. Полный и абсолютный. Мой самый сладкий грех, моя нирвана, моя мышеловка, моя зависимость.
Молчала, прижавшись к нагретому солнцем пыльному боку черновского внедорожника, и наблюдала за тем, как Ромка ходил по кругу, рассказывая матери о результатах похода к врачу. Его лицо так быстро сменяло эмоции, что можно было только гадать, как Саня воспримет услышанное. Хотя нет, кого я обманываю? Конечно же я знала как. Независимо от того, сколько тревог им пришлось пережить за эти дни, они будут счастливы.
Он здоров. Он будет жить."
"И у меня опять наворачивались слёзы на глазах. На этот раз от счастья, болезненного, безрадостного, но всё-таки счастья.
Я запуталась. В своей лжи. В своей правде. Не понимая больше ничего в этой истории, повторяла как мантру: «Он здоров. Он будет жить. Он в безопасности…»
И вот с разговором было покончено. Ромка обернулся, утыкаясь в меня своим тёмным взглядом.
