Автор
В темном коридоре раздается гневный шёпот, охрипший от непривычного куража. Мама суетится, стараясь успокоить отца. Вслед за ними — тяжелые шаги, предвкушая мстительную жестокость. Алёна тревожно думает о том, что может выдержать столь неразумный приказ. Это Сахар на обветренных губах — напряжение в самой нежной из областей жизни....
— Расскажи мне, Алёна, как у тебя дела? — словно на допросе поинтересовался мужчина.
— Нормально, — ответила я тут же и, нахмурившись, повела бровью, пытаясь вспомнить, нет ли у меня хвостов по его предмету. Хотя, откуда им взяться, если он у нас первый год преподаёт?
— А если честно? — голос его стал жёстче.
В этот раз я не постеснялась поднять взгляд и заглянуть в его голубые глаза.
— Я не понимаю, о чём вы, Константин Михайлович.
Мужчина невесело усмехнулся, оттолкнулся от стола и подошёл ко мне настолько близко, что меня окутало цитрусовым запахом его парфюма.
"Мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, и, глядя на него снизу вверх, я не заметила, как его руки потянулись к моему горлу. Он кончиками пальцев оттянул ткань высокого воротника и коснулся синяков на тонкой коже шеи.
— Что это, Алёна? — не вопрос, а контрольный в голову. Такой же хладнокровный и точный.
— Ничего, — я резко отпрянула от мужчины и поправила трясущейся рукой воротник свитера. — Чокером вчера натёрла.
— Чокер с имитацией душащих пальцев? — скептически повёл густой бровью Одинцов и в один шаг сократил между нами расстояние.
— Следы от чокера, — ответила я твёрдо и даже набралась смелости, чтобы снова заглянуть мужчине в глаза, в которых яркой строкой горело, что он не поверил ни единому моему слову.
— Колесников? — спросил он вдруг.
— Колесников? — переспросила я, потеряв логическую нить этого разговора. Сложно соображать не в пользу выживания, когда такой мужчина с неясными помыслами и мутными вопросами нависает над тобой грозовой тучей.
Одинцов явно терял терпение на фоне моей тупости. И снова сделал шаг ко мне, второй, третий… и так до тех пор, пока я не уперлась задницей в подоконник.
Жесткие пальцы грубо обхватили мой подбородок, отвернули лицо в сторону, а пальцы второй руки вновь оттянули воротник.
— Это он с тобой сделал? Колесников? — голос мужчины опустился почти до шёпота, но в этом шёпоте было столько злости и презрения, от которых на языке стало горько.
Подушечки мужских пальцев едва касались самого большого синяка, мягко оглаживая его контур.
На секунду я зажмурила глаза, силясь унять подступившие слёзы обиды и отвращения и взять себя в руки. Шумно сглотнув, я нашла в себе силы и дёрнула головой, высвободив себя из грубого плена мужские рук.
— Это был чокер, — настояла я, обходя мужчину.
— Допустим, — он снова поймал мой взгляд и продолжил резать словом.
