В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Между ними можно прошмыгнуть.
— А свет от костров? — на всякий случай поинтересовался священник.
— Не достанет. Лес там очень густой.
Отец Илларион поежился, будто ему вдруг стало невыносимо холодно, тяжело вздохнул:
— Тогда надо идти. Иначе завтра нас здесь обнаружат. Вон сколь народу вокруг шастает! Пока тебя не было, четверо прошли.
— И не заметили?
— Бог уберег…
* * *Они проскочили между светящимися вдали точками костров и молотящим на низких оборотах дизель-генератором.
Но их никто не окрикнул, никто не нагнал и не остановил.
Гул мотора постепенно затихал, огоньки костров исчезали. Яков, Аким и отец Илларион, не сговариваясь, ускорили шаг. Если бы идущему первым священнику не приходилось на ощупь определять дорогу, все они непременно перешли бы на легкий бег.
Никто из них не мог и приблизительно сказать, сколько они прошли по ночному лесу.
Неожиданно беженцев оглушила звонкая команда на русском:
— Стоять! Руки вверх!
В это же мгновение вспыхнуло сразу несколько фонарей.
— Мы свои! Не стреляйте! — закричал священник и поднял руки. — Пожалуйста, не стреляйте!..
* * *Бредившего Сермягина сразу передали военным медикам. А с остальными поначалу обращались грубо — не верили, что два священнослужителя и цыган умудрились без карты и специальной подготовки перейти насыщенную противником линию фронта.
Особенно напирал офицер НКВД с двумя шпалами поверх малиновых петлиц. Позже из вышестоящего штаба приехал еще один — в круглых очках и с ромбами."
"Каждого беженца допрашивали отдельно. Офицеры много курили и задавали десятки различных вопросов. Старик был предельно искренен и рассказывал обо всем, что знал. Даже поведал о проклятом Грошеве, добровольно подавшемся в полицаи. Поведал и о расстрелянных рядом с храмом мирных жителях Смоленска, но о погибшей цыганской семье все же умолчал.
Беседуя с ним, офицеры постепенно оттаивали.
Да и то верно: какой из старика враг? Тем более документы у него и у Сермягина были в полном порядке. А вот за цыгана Якова и послушника Акима отцу Иллариону пришлось постоять.
— Да пойми ты, старик, — устало настаивал один из особистов, — враг настолько коварен, что может прикинуться кем угодно.
