В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
К чему? Все равно часть прихожан покинула город, а оставшиеся вряд ли отважились бы выходить на улицу.
Бог миловал — никто из оккупантов за это время не обратил внимания на скромный деревянный домишко с сатиновыми занавесками на подслеповатых окнах. Относительное спокойствие предоставило священнику возможность ухаживать за раненым красноармейцем: регулярно осматривать рану и кормить нехитрыми продуктами, которые имелись в запасе.
Рана на ноге Сермягина не воспалялась, но и не спешила затягиваться. Покраснение вокруг исчезло, рваные края стали белесыми.
Отец Илларион никогда по-настоящему не врачевал, а медицинская помощь, которую он оказывал прихожанам, ограничивалась весьма скудным набором: обработкой и перевязкой ссадин и порезов, изготовлением настоек от мигрени, слабости или закупорки кишечника. Ну а по-настоящему хворым он рекомендовал обращаться к серьезным докторам.
* * *Однажды ночью относительный покой на тихой улочке Красина нарушил лай собак, треск мотоциклетных двигателей и беспорядочная стрельба.
Намаявшись с раненым, священник к тому времени спал. Услышав шум, он моментально отогнал сон, встал с постели и чуть отодвинул занавеску на окне.
Напротив соседнего дома светили фары мотоциклов и двигались огоньки ручных фонарей. В желтом свете мельтешили тени людей. Слышались команды немецких офицеров.
— Господи… неужели? — побормотал отец Илларион.
По оконцу полоснул луч света. Старик отпрянул, перекрестился.
Тихонько отойдя в глубь комнаты, он застыл на одном месте, тихо шепча:
— Что же делать? Что предпринять? Ведь найдут! Ведь отыщут моего Сермягина…
Он хотел было бежать к двери, ведущей на задний двор, как вдруг услышал тяжелые шаги на крыльце. Тут и вовсе по телу пробежал озноб, а в груди заклокотало.
В дверь трижды стукнули. И дважды добавили сапогом.
Снова перекрестившись, старик пошел открывать. Сбросив со скобы крючок, он зажмурился — в образовавшуюся щель ударил луч света.
— Ты есть кто, старик? — на ломаном русском поинтересовался стоящий под козырьком крыльца немец.
— Я отец Илларион… — начал было священник, но снизу, со стороны палисадника, послышался знакомый голос:
— Господин оберфельдфебель, это настоятель нашего храма."
"— Григорий? — беззвучно прошептал священник, узнав говорившего.
