В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Ворочался, часто просыпался, прислушивался. А если сон не шел вовсе, то лежал и раздумывал, как поступить дальше.
Подумать было над чем. Якова он, конечно, жалел и намеревался расспросить о цыганской кибитке не только у ближайших соседей. Однако по-настоящему приходилось переживать за Ивана, рана которого почему-то начала воспаляться. Вчера поздним вечером отец Илларион снял повязку с ноги Сермягина и под слабым светом керосиновой лампы осмотрел рану. Она ему не понравилась.
«Может, соль утеряла свои свойства. Или раствор получился слабым?» — размышлял он, глядя в темный потолок.
Очнувшись утром, увидел за окном дневной свет и ужаснулся: не проспал ли?!
Нет, солнце едва встало над городом. Вокруг еще было тихо. Лишь на соседних улицах петухи оповещали хозяев о начале нового дня.
Ополоснув лицо и одевшись, священник встал перед иконой, помолился и отправился к столу, в недрах которого хранилась вся его провизия.
Спустя минуту он подошел к сараю, держа в руке миску с десятком куриных яиц. Тихонько приоткрыв дверь, он увидел сидевшего у деревянной стены цыгана. Рубахи на нем не было — ею он аккуратно накрыл спящего Сермягина. Сам Яков тоже спал, положив голову на согнутые колени.
Дверь сарая предательски скрипнула. Цыган тотчас поднял голову и пару секунд ошалело глядел по сторонам. Вспомнив события минувшей ночи, улыбнулся:
— Доброе утро, отец Илларион.
— Плохо спал?
— Провалился несколько раз. Но больше слушал да за Ваней присматривал.
— Как он? — Илларион подал цыгану миску с яйцами.
— Его долго бил озноб, потом он затих и заснул. Видать, отвар подействовал.
— Надо бы поглядеть, что с раной.
— Да пускай поспит. Проснется, я вас потихоньку кликну.
— Нет, сын мой, надобно знать, что дальше делать с раной. Приподними-ка его ногу…
Яков осторожно поднял искалеченную конечность Сермягина, а старик аккуратно размотал повязку.
— Плохо дело, — заключил он.
— Нарывает?
— Да, воспаляется. Вчера только чуть краснотой отдавала, а сегодня, гляди, как припухла и побагровела.
— Отец Илларион, а не обратиться ли нам к русскому доктору? Ведь наверняка в Смоленске остались доктора!
— Не знаю. Возможно, кто-то и остался, но я про таких не ведаю. Был тут недалече госпиталь. Часть врачей съехали с тяжелыми, а тех, кто остался, немцы постреляли. Всех до одного.
