В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
С открытым лицом и выразительными карими глазами. И еще он сильно волновался. Это было заметно по рукам, беспрестанно скользящим то по коленям, то по краю скамейки.
«Если бы я не приказал ему сесть, он сейчас шарахался бы из угла в угол», — подумал старик."
"— А там у вас солдат прячется? — мотнул кудрями цыган в сторону сарая.
— Солдат. Ранение получил в ногу, не смог дальше идти. Вот я его и спрятал…
Вода в кружке закипела. Отец Илларион размял в ладонях и бросил в кипяток почки, добавил липового цвета. Снял кружку с огня, накрыл крышкой и укутал в чистую тряпицу.
— Теперь надобно полчаса подождать, — проговорил он. И вдруг встрепенулся: — Яков, а ведь ты, верно, голоден?
— Есть немного, — признался тот.
— Погоди…
Вернувшись из передней, отец Илларион протянул ему ломоть хлеба и кружку молока.
— Спасибо, — кивнул ночной гость и принялся жадно есть.
— А где ж ты прятался? — спросил старик, выскабливая с донышка глиняного горшка остатки меда.
— Я почти весь город обежал. Нигде не нашел ни семьи, ни следов кибитки.
— Послушай, — старик присел рядом, — но ведь твои близкие могли покинуть город?
— Очень на это надеюсь. Но я должен точно знать, что здесь их нет.
— Да, пожалуй, ты прав…
Собранного в горшочке меда оказалось мало — на кончике деревянной ложки. Тем не менее священник тщательно размешал его в отваре.
— Вот что, Яков. В доме на ночь лучше не оставаться — немец, как видишь, повсюду шастает. Бери лампу, пошли в сарай.
Покинув сени, они направились по едва заметной тропинке к сараю. Впереди, придерживая крышку, отец Илларион нес отвар. Сзади, подсвечивая ему дорогу, осторожно вышагивал цыган.
Открыв дверь, старик обнаружил Сермягина сидящим у стены. Закутавшись в зипун и телогрейку, он дрожал.
— Совсем худо? — Старик поставил кружку на землю.
— К-колотит.
— Пей. А я пока рану посмотрю.
Цыган протиснулся в дверной проем:
— Яков я. Чернов.
— А я — Ив-ван Сермягин. Будем з-знакомы.
* * *Обустроив в сарае второе спальное место из нескольких пучков соломы, отец Илларион распорядился:
— Сидите, сыны мои, тихо до самого утра. Через час я наведаюсь сам: принесу провизию. Ты, Яков, проследи за состоянием Ивана. Если совсем станет худо, подберись к моему окну и стукни дважды…
На том и расстались.
Спал старик этой ночью плохо.
