В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Потом, значит, перевели меня на «Компрессор». Оттуда я уж сам перебрался на «Красный пролетариат» — все поближе к подвалу, где я тогда проживал."
"— А как же в артели оказался?
— Тяжело все же на заводах-то, — признался солдат, потянувшись за предложенной папиросой. — Режимный военный завод, братцы, все равно что лагерь за колючкой. Там тебе и дисциплина, и требования, и надзор. На пять минут в проходной опоздал — пайку хлебной карточки урезали. За двадцать минут опоздания — тюремный срок на четыре месяца. На всех заводах свои похоронные бюро.
— Слыхали, — чиркнул спичкой Старцев. — Бывало, что народ в тылу помирал прямо на работе. На «Серпе и молоте» пацаны засыпали на теплых кучах шлака и травились во сне угарным газом. На «Станколите» парень над станком заснул — на шпиндель намотало. На Автозаводе зимой трое под маневровый угодили.
Сермягин выпустил клуб дыма.
— Да уж, всяко бывало…
— Но ты же нормальный, Вань. По тебе не скажешь, что ты опаздывал.
— Дык я и не нарушал.
— А чего ушел с оборонных? Там ведь и пайка, и зарплата.
Тот с неохотою признался:
— К режиму-то я на самом деле привычный. Просто тяжеловато мне приходилось среди здоровых. Люди там собрались в основном хорошие, совестливые — ко мне как к дитю малому: и с нормой норовили помочь, и гостинцы из дома таскали, и поддерживали через слова душевные. А я хотел наравне со всеми быть. Не получалось… Вот и подался я в артель к таким же.
Докуривали молча.
Затушив папиросу в консервной банке, приспособленной под пепельницу, Старцев подхватил бутылку и, плеснув еще немного водки в единственный стакан, протянул гостю:
— Держи.
— Да уж будет мне сегодня, — запротестовал тот. — На вокзал еще добираться, а там до «Заветов Ильича»…
— Больше не налью. А до «Заветов» на автомобиле отвезем — не волнуйся. Ты нам, Ваня, продолжение той занятной истории расскажи.
— Это какой же? Я вроде все рассказал.
— Про отца Иллариона. Нам бы еще про цыгана послушать.
— Про Якова-то?
— Про него.
— Да за ради бога, — довольно улыбнулся Сермягин.
И, опрокинув стакан, продолжил…
Глава восьмая
Смоленск
Сентябрь 1941 года
Потихоньку подобравшись к сараю и шепотом позвав раненого красноармейца, старик внезапно услышал над самым ухом чужой голос.
Вздрогнул и отшатнулся. К страху за жизнь Ивана Сермягина добавилась растерянность.
— Кто тут? — снова послышался шепот незнакомца. — Местный?
— Местный. Живу в этом доме. — Отец Илларион показал в сторону своего домишки.
