Вадим Льдов обнаружил рано утром в луже крови: лицом вниз между столом учителя и ящиком географических карт. Его солнечный оранжевый джемпер выделялся на серых стенах класса и черных парт, придавая печальную картины атмосферу тьмы и разорения.
Умом-то он понимал это, но, глядя на ее тяжелые, уложенные на затылке рыжеватые волосы, открытую белую, в мелких нежных родинках, шею, опущенные, стянутые черным жакетом плечи и тонкую талию, он видел в Людмиле прежде всего женщину. Ему не надо было от нее ласки и покорности, всего того, без чего не может, по мнению большинства женщин, прожить ни один мужчина. Ласка сродни любви, а какая любовь может быть между совсем незнакомыми людьми? Другое дело, если бы ему было позволено видеть ее у себя в доме, слышать ее голос, вдыхать ее запах, когда она проходит мимо, быть посвященным в тайну ее существования, чтобы причаститься к ней, и вот тогда уже выпросить себе право на любовь.
Он идеализировал свою гостью, смертельно уставшую и находящуюся на грани нервного срыва, потому что ему самому хотелось этого. Он придумал ей жизнь, которой, быть может, и не было в действительности. Любимого мужа, молодого и сильного, ласкового и заботливого, который сейчас, быть может, ждет или уже ищет ее…
– Вас не хватились?
Она выпрямилась, вытерла лицо полотенцем и повернула к Корнилову свое раскрасневшееся лицо:
– Меня? Хватились? Да что вы такое говорите?! Я никому, ну просто никому абсолютно не нужна, разве что в лаборатории, но меня на несколько дней отпустили.
Она машинально расстегнула две верхние пуговицы жакета, пробормотав при этом: «Трудно дышать», – после чего дала ему понять, что хочет выйти из ванной комнаты.
– У вас есть балкон?
– Лоджия.
– Хочется подышать… А вы… вы бы оставили меня там одну, не бойтесь, я не собираюсь выбрасываться – я слишком хорошо знаю, что мне нужно от жизни… и от смерти… Просто я хотела бы снять жакет…
– Пожалуйста.
– Отлично, несите. А я и не предполагала, что когда-нибудь окажусь в гостях у прокурора…
– Я не прокурор, я следователь.
– Да, понятно.
Она переоделась и вышла на лоджию, попросила у Виктора Львовича сигареты.
– Мне пора идти, – сказала она. – Выпустите меня, пожалуйста.
– Вы можете уйти хоть сейчас, но у вас очень больной вид. Может, вы все-таки поспите? Если хотите, позвоните домой и предупредите мужа, что вы у меня. Я даже сам могу с ним поговорить…
– С моим мужем никому не стоит говорить. Он не тот человек, за кого себя выдает. Он никогда не любил Натали, и все его слезы – показные. Я ненавижу его.
