В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
– Если это испытание, то считай, что я его не прошел, – молил он о помощи. – Мне не нужна эта страсть, я чувствую, как она меня разрушает, разъедает, как ржавчина, и боюсь, что поддамся ей окончательно и сгину совсем! – И, не выдержав, прикрыл глаза рукой и попросил: – Я хочу вернуть свою жизнь, хочу домой, хочу к Варюхе, мне нужна моя жизнь, моя жена…
Почему-то стало темнеть в церкви, Юрий не понял, свет, что ли, притушили или погасили совсем? Но становилось все темней и темней, и Костромин уже перестал различать предметы вокруг, и вдруг голове стало тяжело, словно она налилась чугуном, заболела шея, стиснутая болезненным спазмом, застучало быстро-быстро сердце, и все куда-то поплыло…
Он резко вздохнул, приходя в себя, дернулся всем телом, испуганно осмотрелся и понял, что сидит на лавочке возле церкви, а рядом с ним устроился пожилой, благообразный священник приятной наружности с добрыми глазами и реденькой бороденкой и держит Костромина за руку.
– Ну, вот и полегчало, – улыбнулся батюшка и похлопал Юрия по руке успокоительным жестом. – Ничего, бывает. Видать, много на себе черноты несешь, сын мой, коли тебе в храме Божьем плохо стало, – и присмотрелся к Юрию повнимательней. – Или болен?
– Нет. – Юрий усмехнулся невесело. – Хотя как посмотреть.
– Беда какая с тобой приключилась? – по-доброму и искренне заинтересованно спросил батюшка.
А Костромин посмотрел на него… и отчего-то начал рассказывать о той самой «приключившейся» с ним беде. Рассказывал сумбурно, останавливаясь, подбирая слова, вспомнив про свою жизнь с Варей, про то, как впервые столкнулся с Ритой. Он говорил, говорил и все посматривал на священника, боясь, что тот встанет и уйдет по каким-то своим важным делам и не дослушает до конца, не поймет, зачем Юрий сюда пришел.
Но тот дослушал со всем возможным вниманием и вздохнул тяжко, когда Костромин замолчал.
– Как зовут-то тебя, сын мой? – спросил батюшка.
– Юрием.
– А меня отец Афанасий, – представился батюшка и еще раз вздохнул. – Да-а-а, – протянул он задумчиво. – От лукавого эта связь твоя, что и говорить, бесовская эта женщина и зависимость, которой она тебя опутала, бесовская. Злая.
– И что делать? – спросил Юрий, вглядываясь в выражение лица священника.
