В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Костромину на этой тропе вообще категорически не хотелось оказываться хоть в темноте, хоть при шпарящем солнышке!
Это надо «кукушкой» сильно болеть или стукнуться, чтобы по этой неубедительной «тропинке» идти – идти, передвигаться, да хоть ползти! Над пропастью, у которой не видно дна!
Но его пожеланий и раздумий на эту тему никто не спрашивал, Костромину сноровисто водрузили на спину поклажу братья-монахи и, подталкивая, направили на тропу – бздеть можно, даже плакать разрешается и в штаны навалять со страху, а вот орать, наводить панику и делать резкие движения – нет!
И они пошли – один парень впереди, посередине Юрий, замыкающим второй монах.
Чего Костромин натерпелся!!
Это реально очень страшно! Безумно страшно! Это такой животный парализующий страх, который преодолеть невозможно – Юра вообще не понимал, как может идти, – от страха парализовало тело, и оно стало словно каменное, разум заполошенно вопил, но Костромин умудрялся еще и по сторонам смотреть – слева скала, притираясь к которой они и двигались, простирающаяся ввысь, и конца ей не видно, вниз тоже дна не видно, а справа открывается фантастический, совершенно нереальный по красоте и величественности вид – заснеженные горные вершины, пылающие всеми алыми оттенками заката на фоне ослепительно-синего неба.
И тишина! Невозможная в мире, звенящая абсолютная тишина!
Это вынос сознания полный! Как космос!
Только ради вот этой тишины и этого вида стоило забраться на любую тропу и скалу! Чтобы ощутить нечто, рождающееся в груди, в душе, когда переживаешь такой момент!
То ли от страха, то ли от духовного потрясения от лицезрения и приобщения к такой красоте, но Костромину показалось, что они прошли тропу как-то быстро, хотя она и тянулась где-то около километра, и уже выходили на ровную площадку, зажатую между холмами и скалами по другую сторону тропы, сестрицу той, первой.
Площадочка и на самом деле была похожа на ту, с которой они «стартовали» – так же окружена с трех сторон скалами, а с четвертой стороны заканчивалась крутым, абсолютно вертикальным обрывом, только была меньше первой площадки, метров, наверное, около тридцати где-то.
У самого обрыва в позе лотоса прямо на снегу сидел совершенно неподвижно мужик, который никак не отреагировал на их появление, когда они друг за другом сошли с опасной тропы на заснеженную площадку.
Не реагировал и вообще не двигался.
