В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Костромин посмотрел вопросительно на монахов, но те лишь перепуганно замахали на него руками, мол, нельзя, нельзя, табу там всякое и все такое типа медитаций и просветлений, которым запрещено мешать и, схватив его за рукав куртки, потащили в сторону от замершего мужика.
Оказалось, что метрах в пяти от того места, где вступала тропа с обрыва на площадку, в скале имелась небольшая пещерка, куда Юрия и привели ребята.
И снова при помощи мимики и жестов… – охо-хошеньки этот язык общения!
…с помощью мимики и жестов мальчик объяснил, что его зовут Хулио…
…эти два сопровождавших его Хулио пояснили Костромину, что пещера предназначена для укрытия путников, попавших в непогоду.
"Собственно, это было понятно и без жестов. Маленькая пещерка – метров пять в длину и метра три в ширину – имела нечто вроде двери, закрывающей вход, сделанной из сплетенных ветвей, производившей довольно хлипкое впечатление, зато внутри имелось некое подобие лежанки, устроенной из плотно подогнанных и выложенных камней так, чтобы можно было на них и сидеть, и лежать, сверху накрытых толстым ковриком, сплетенным из чего-то не определяемого, похожего на сухой камыш или толстую траву.
Также обнаружился выложенный камнями небольшой очажок и припасенные возле него сухостой, мелкие веточки и высушенные лепешки навоза. А на выдолбленной в стене полочке приспособления для добывания огня: трут и огниво, засохший кусок меда в глиняном горшке, пакет с сухими фруктами, пакет с рисом и какое-то масло куском каменным тоже, в пакете.
«А что, – спросил, блин, мимикой и жестами Костромин, – тут бывают путники?»
«Не-а, – ответили проводники, – убежище есть, а путников нет».
«Тогда зачем оно?» – просемафорил он, выделывая нечто бесподобное по своему «красноречию» руками.
«Давно стоит, как тропу сделали, тогда путники были, пастухи ходили и другие люди, а теперь нет никого, вот только они сегодня ночевать будут».
Но тут один из них насторожился, словно прислушался к чему-то, посмотрел в сторону двери и махнул рукой – идти, мол, надо.
Что он там услышал-понял, бог знает – мужик так и продолжал сидеть неподвижным изваянием у самого края обрыва, но теперь почему-то оказалось можно к нему подойти, и Костромина так же за руку потащили вперед. Показали, что надо поклониться глубоко, сложив ладони вместе, и сесть рядом.
Он поклонился и сел, с огромным любопытством разглядывая незнакомца.
