В мире Костромина работа стала последней связью с миром раньше, чем наступает чернота забвения и гнетущего теневого уюта, где лишь воспоминания о былой радости зажигают фонарь в сердце. Время, как некий коварный худиловец, превратило жизнь Юрия в мрачную гробницу, но светлый штрих — воспоминание о счастье — всегда вспыхивает, освещая путь домой....
Мужик на первый взгляд был самым обычным, даже каким-то простецким и серым – одет не в традиционные монашеские одежды, а свободные шаровары из плотного хлопка, сверху длинная рубаха со свободными длинными рукавами и стеганая тряпичная куртка на завязках. Никаких бороды и усов, ожидаемых при одном упоминании об отшельничестве, – чисто выбрит, а на голове короткий ежик только-только отросших волос непонятного пегого цвета. Темное от загара лицо совершенно неопределенного возраста – никаких глубоких морщин или признаков старческого увядания, да вообще непонятно, сколько ему может быть лет.
Он сидел неподвижно, но казалось, в совершенно расслабленной позе, хотя ноги сплетены в полный «лотос», спина прямая как доска в одну плоскость с приподнятой головой, руки на коленях, а ощущение создавалось такое, что у него расслаблена каждая мышца, каждая клеточка тела, не было заметно даже, как он дышит.
Он так сидел и, совершенно не мигая, смотрел на затухающий закат, а Костромин не мог взгляда отвести от загадочного незнакомца, чувствуя всем своим телом идущую от этого человека невероятную энергию и силу и что-то еще… необъяснимое.
Вот всем своим существом он чувствовал пульсирующие волны исходящей от него мощнейшей энергии.
И вдруг человек повернул голову и посмотрел прямо ему в глаза…
Ох! Лучше бы он этого не делал!!
У Костромина возникло ощущение, что тот смотрит конкретно в его мозг, в его мысли, в его нутро неподвижным взглядом совершенно черной радужки на белоснежных белках глаз. Проникая этим взглядом во все его мысли, даже самые потаенные, самые черные, в его сокрытую даже от самого себя сущность.
И так это было страшно, так жутко до ступора, что сердце остановилось…
Юрий моргнул… и оказалось, что он смотрит в темно-серые смешливые глаза удивительно приятного, располагающего к себе человека неопределенного возраста, от мягкой улыбки которого в груди становилось тепло и радостно.
«Господи! – подумалось Костромину. – Совсем он уже крышей едет! Мерещится такое от слабости и переутомления, что самому страшно становится».
Просветленный Тон, а это был именно он, тем временем в одно неуловимое движение оказался на ногах, раскланялся с монахами и быстро о чем-то заговорил с ними на тибетском языке.
Они что-то обсудили, снова раскланялись, монахи поклонились до самой земли и снова объяснили Костромину на «любимом» им уже привычном языке жестов, что он должен надеть свою поклажу на спину и идти дальше.
– Что? – возроптал Юрий, правда, без должного напора.
