К моему удивлению, передо мной тарелка с какими-то закусками и салатами, плюс ещё пара блюд на выбор.
Желудок бесится, потому что дико голоден.
— Заказала на всех, — поясняет она, махнув на стол рукой. — А то мы как бедные родственники. Или как алкоголики.
— Офигенно, — бормочу, забрасывая в рот пару ломтиков сыра.
Взяв себе салат, смотрю на неё.
Ее глаза сильно подкрашены. Это красиво. Вместо того, чтобы сделать ей комплемент, торможу. Если выпью ещё, завтра будет дерьмовый день.
— Я про стрижку, — поясняет, обводя глазами мое лицо. — Когда я сказала, что тебе нужно постричься, не совсем то имела ввиду.
Мой выбор к ее словам никакого отношения не имеет. Кажется, у мужчин и женщин мозг реально по-разному работает. Я постригся, потому что в ближайшие недели мне тупо некогда пожрать, не то что следить за прической. Помимо всего прочего, я пытаюсь не вылететь из универа, но не думаю, что моя мать это допустит. Не думаю, что мне нужно ее об этом просить.
— Считай, я усовершенствовал то, что ты имела ввиду, — быстро жую приправленные адски острым соусом помидоры.
— Ну, да, — смеется.
Запив салат морсом, бормочу:
— Ммм… где твоя… невеста? — спрашивает Таня.
— Заболела, — снова откидываюсь на диванную спинку и забрасываю за голову руки.
Усевшись ко мне полубоком, она забрасывает ногу на ногу и кладёт на спинку локоть. Подперев ладонью голову, обращает все своё внимание на меня.
— Обидно наверное, — предполагает.
— Прорвёмся, — отвечаю.
— Ее ведь Аня зовут?
Я никогда особо не парился за то, чтобы скрывать свою жизнь. От того, что из соцсетей кто-то узнает цвет моих трусов, они мне жать не станут.
Теперь новой маниакальной потребностью мне хочется обнести свою жизнь стометровым забором.
Аня и наш ребёнок… это никого, блть, не касается. Они только мои. Тем не менее, у нее есть имя, скоро будет и моя фамилия.
— С утра звали Аней, — поворачиваю голову.
— Собираешься стать папочкой?
Глаза Тани впиваются в мои, хотя всем видом она даёт понять, будто спрашивает между делом.
Между делом или нет, дальше предыдущего вопроса я ее не пущу. Ни ее, ни любого другого. Из этого правила есть только одно исключение — моя бабушка, всем остальным сюда дорога закрыта.
Просто, твою мать, наглухо.
Жесткость, с которой собираюсь это правило реализовывать, поражает меня самого, и эта жесткость просыпается каждый раз, когда кто-то пытается перейти мою границу.
— Когда-нибудь, — отвечаю на ее вопрос.
— Да ладно тебе, — смотрит на меня исподлобья.
