Автор
В кромешной тьме свечка пламенеет, выхватывая в темноте обнажённое мужское тело на скамье. Я ойкнула и тут же прикрыла рот ладонью. Обнажённый несгибаем — даже если краснеют щеки так, что могут осветить камеру лучше свечи, я сильнее прислужника темного бога.
Блеснула молния, озаряя его лицо — незнакомое, жуткое. Загрохотал гром, серое небо, казалось, стало еще ниже.
Серое.
Не синее, как четверть часа — или бесконечность — назад.
Не сверкающее зеркало разрыва, что занимало весь небосвод.
До меня, наконец, дошло.
— Ты — не он!
Я выпрямилась ему навстречу, забыв о разорванной рубахе. Снова толкнула в грудь — изо всей силы, и он пошатнулся, отступая.
— Убирайся из моего разума!
Демон улыбнулся — теперь с жалостью.
— Птичка-птичка, какая тебе разница? Он или его точная копия… Это же лучше, чем остаться совсем одной! Сама-то ты ни на что не годна.
Ласковое прозвище, которое дал мне Дитрих, в устах самозванца взбесило меня настолько, что вторую часть фразы я пропустила мимо ушей.
— Не смей называть меня так! Я — Эвелина, дочь короля. Я — светлый маг.
Почему-то эти простые слова наполнили меня уверенностью. Сами собой расправились плечи, перестало перехватывать горло, и голос обрел силу.
— Я — та, кто смог сделать считавшееся невозможным, и сам Первый брат испугался моих способностей.
Демон сплюнул на пол и снова исчез в саду. Я стянула на груди порванную рубаху. Рассмеялась, опуская руки. Какая разница, прикрыта грудь или нет? Все равно здесь некому меня видеть. Шагнула в прореху среди листьев, оставленную демоном.
— Эвелина, доченька, что случилось?
С резной скамейки мне навстречу поднялась мама. Молодая, какой я помнила ее.
Или какой придумала, потому что за восемь лет память стирает даже самые любимые черты.
Пока однажды не обнаружила, что оно расплывается, превращается в подобие призрака — бестелесного, все время меняющегося. Неизменными оставались только струящиеся золотые локоны и глаза. Огромные, синие, лучистые.
И сейчас эти лучистые глаза смотрели на меня с любовью и жалостью.
— Кто обидел тебя, золотце?
Я ткнулась лицом ей в юбку, ласковые руки погладили меня по голове, перебирая волосы.
— Пойдем скажем папе, и он велит отрубить голову тому, кто посмел коснуться тебя.
Я шмыгнула носом, слезы покатились сами собой, теряясь в складках ткани.
В складках юбки, к которой мне не пришлось нагибаться.
Я выпрямилась, заглянула снизу вверх в это прекрасное, полное любви лицо.
В тот год, когда уезжала из дома, я была по плечо маме и давно уже не прибегала к ней в слезах. Сейчас мы должны быть одного роста."
"— Ты в самом деле не можешь дать мне ничего, чего у меня нет.
