Иегуда дождался, пока женщины прошли мимо, и последовал за ними, держась на расстоянии. В конце квартала темнокожая свернула налево, в переулок, ведущий в сторону моря, а гречанка вместе с Мириам зашагали дальше, переговариваясь вполголоса. Еще через три квартала свернула в сторону и гречанка, а Мириам зашагала вперед быстрее, слегка опустив голову, чтобы не споткнуться на мостовой. Иегуде хотелось окликнуть ее немедленно, но он, сам не понимая почему, этого не сделал, а продолжал следовать за Мириам по улицам Эфеса неслышной походкой разведчика.
Жила она далеко, идти пришлось более получаса. Домик Мириам прилепился к скале над самым морем.
Здесь, на окраине, здания стояли не так плотно, как возле порта, между ними находилось место и пожухшей от солнца траве, и кривым оливам с мелкой пыльной листвой. И море здесь уже отчетливо слышалось, не заглушаемое городским привычным гулом: шептались волны, набегавшие на берег из дрожащей, пронизанной лунным сиянием темноты, а каменные строения, не такие ухоженные, как в центральных кварталах, но все же построенные основательно и прочно, подходили к самому обрыву, под которым пенилась и вздыхала пахнущая водорослями волна.
У крыльца ее жилища росли какие-то здешние цветы со сладковатым печальным запахом, несколько персиковых деревьев с шершавой потрескавшейся корой, раскидистая фига, опершаяся ветвями на невысокую каменную ограду. По сложенной из грязно-белого известняка стене ползли лозы дикого винограда и несколько побегов плюща. Колодец, правда, был неподалеку, но Иегуда знал, сколько труда пришлось приложить Мириам, чтобы вырастить этот крошечный садик на раскаленных солнцем камнях. Сколько кувшинов воды перенесла на плечах, чтобы зелень не сгорела дотла!
Она всегда любила цветы…
— Мириам! — позвал он негромко, когда ее рука коснулась калитки.
— Мириам, — повторил он совершенно чужим, дрожащим голосом и остановился, не дойдя до женщины, которую никогда не мог изгнать из своих воспоминаний, каких-нибудь полтора десятка шагов.
Она медленно повернулась, вгляделась в разбавленный лунным светом полумрак и нерешительно спросила:
Оклик не испугал ее, может быть потому, что до дверей дома было рукой подать, и она чувствовала себя в безопасности, а, может быть, потому, что Мириам никого и никогда не боялась. Бояться было не в ее характере.
— Это я, — сказал он, выходя из густой, словно чернила каракатицы, тени на лунный свет.
