Кем только я не был за эти годы! Я уж и не сосчитаю, сколько раз я просыпался среди ночи, силясь вспомнить, как меня называли вечером. Мне больше всего подошло бы имя Никто, но я за годы скитаний не встречал человека с таким именем. Значит, это имя выбирать нельзя. Тому, кто скрывается, положено быть незаметным, и я все эти годы был незаметным, Мириам. Но я не забыл об одном важном деле, которое должен был сделать. Должен был сделать в память о Иешуа. И для тебя, Мириам.
Он помолчал несколько секунд, взвешивая слова, и все-таки добавил:
Они сидели друг напротив друга, разделенные старым столом с выскобленной потемневшей столешницей. Преломленный хлеб на тарелке. Кувшин с вином. Кубки из ярко-оранжевой глины. В углах комнаты дрожали тени. Где-то совсем рядом пронзительно стрекотал сверчок, и его песня заглушала многоголосый хор цикад, рассевшихся на деревьях.
— У меня есть подарок, Мири. Я много лет возил его с собой.
Когда-то это был дорогой платок.
Тонкая ткань, вышедшая из александрийских или римских мастерских, вышивка настоящей золотой нитью, тщательно обметанный такой же ниткой край. Некогда белый, теперь он был грязен и покрыт въевшимися коричневыми пятнами, некоторые из которых стали бледными от времени. В платок было что-то завернуто.
Мириам смотрела на лежащий перед ней заскорузлый комок без брезгливости и удивления.
— Это кровь? — спросила она почти бесстрастно.
— Да. Ей очень много лет, но это кровь, Мириам.
— Ты хочешь, чтобы я его развернула?
— Я хочу, чтобы ты увидела то, что в него завернуто.
Она протянула руку (Иегуда успел уловить паузу, крошечную — доля мига — пока она решала, прикасаться ли ей к странному подарку или нет) и развернула платок.
Потом осторожно взяла то, что в нем было — перстень — массивный, золотой, с римским орлом и витиевато выполненными инициалами на печатке — вгляделась в гравировку и негромко спросила:
— Это то, что я думаю?
— Да, — ответил Иегуда негромко. — Именно то, о чем ты подумала.
Она улыбнулась, но это была недобрая улыбка. Совсем недобрая, похожая на свирепый кошачий оскал.
Она с жадностью схватила платок и поднесла к лицу, силясь уловить запах крови от старой ткани. Но кровью уже не пахло. Пахло грязью и чем-то кислым, несвежим. Подарок впитал в себя и дорожную пыль, и пот, и прошедшие годы. Долгие годы. Теперь это была просто несвежая тряпка.
Она положила платок обратно на столешницу и покрутила перед глазами перстень с печаткой.
