С моря задул ночной бриз, покружил над скалами и ворвался в окна через распахнутые ставни. Аромат моря примешался к запаху рыбной похлебки и горящих в очаге можжевеловых веток. Цикады разом сделали паузу, перевели дух и снова рассыпали в южную ночь свои бесконечные трели.
— Кифа был здесь по дороге в Антиохию, — произнесла Мириам в тот момент, когда молчать дальше стало невозможно. — Сидел там, где сидишь ты, я кормила его обедом. Кифа теперь и не Кифа вовсе и даже не Шимон. Он теперь зовется Петром. Он пришел ко мне тайно, по старой дружбе.
— Он спрашивал обо мне?
Она оглянулась на Иегуду через плечо, покачала головой, и ему показалось, что в глазах ее мелькнула жалость.
— Но все они рассказывают людям о Иешуа, и это именно то, что ты хотела.
— Они давно рассказывают людям совсем не то, что я хотела, и совсем не то, что он говорил, Иегуда. Но какое это имеет значение? Мне было важно, чтобы люди его помнили, и они его помнят. Могу ли я хотеть большего? Однажды произнесенное уже не принадлежит тебе, оно принадлежит всем. С каждым днем Иешуа, о котором рассказывают, все более могущественен. Он защитник бедных, исцелитель больных, он милосерден и беспощаден, он давно уже не похож на Иешуа, которого мы все знали.
Она негромко рассмеялась или тихо всхлипнула — со спины было не разобрать.
— У евреев, что веруют в него — он человек, который пришел спасти их от римского гнета. У греков — сын Бога, принесенный в жертву, чтобы спасти мир: им так привычнее. У римлян он и то, и другое — его чтут за страдания, которые он перенес. Одних его последователей называют назарянами, других — минеями, третьи по вере такие же иудеи, как и мы с тобой, но убеждены, что Иешуа был машиахом…
— Он сам никогда не говорил об этом серьезно, — пожал плечами Иегуда. — Знаешь, в первую нашу встречу я спросил его прямо — ты машиах? А он улыбнулся и ответил мне: «Ты сказал!» Он был для нас тем, кем мы его считали. Для меня — другом, для тебя — мужем, для Шимона — учителем, которого он должен защищать, для Матфея — тем, кто не побоялся подать руку мокэсу…
— Сколько нас? — спросила Мириам, ставя перед гостем миску с похлебкой (в золотистом густом бульоне плавали куски отварной рыбы) — Сколько осталось тех, кто помнит, каким был Иешуа? И сколько из них в действительности знали настоящего га-Ноцри? Ты и я? Иоханнан? Шимон? Андрей? Фома и Матфей? Теперь, по прошествии лет, у каждого свой Иешуа.
