Дальнейшая озверелая схватка в памяти генерала не отложилась, поскольку сознание благоразумно покинуло его бренное тело.
Но любопытство оказалось все же сильнее того отчаянья, которое охватило генерала при мысли, что ничего нельзя уже изменить и прелести земной жизни отныне закрыты для него навсегда. Да и тело, пусть даже не испытывающее собственного веса и ощущений тепла-холода, тоже чувствовалось вполне отчетливо. Вот ему, несмотря на общее онемение, вроде даже удалось пошевелить указательным пальцем на правой руке. Попытка поднять веки и посмотреть на окружающий мир собственными глазами далась ему ценой немыслимых усилий, так что ее можно было сравнить лишь с переворачиванием в одиночку упавшей на бок пушки. Это был настоящий подвиг, который удался ему далеко не с первой попытки, и то лишь потому, что общее онемение членов его тела постепенно проходило.
И только открыв глаза, генерал Боске понял, что проснулся окончательно. Его тело и в самом деле плавало в воде, погруженное в нее так, что на поверхности оставались только рот, нос и глаза. Над головой простирался темный каменный свод, навевавший мысли о пещерных купальнях, и колыхались полосы светящегося тумана. Весь воздух в этом странном месте, казалось, был пронизан странным мягким светом и наполнен пляшущими разноцветными искрами. Опустив взгляд вниз, Боске под слоем странной искрящейся воды увидел свое тело, неожиданно плоский живот, весь исчерченный поджившими побелевшими швами, как будто над ним упражнялась сумасшедшая швея. Еще одна большая ушитая рана имелась на левом бедре…
Судя по расположению швов, ему должно было вырвать полживота, попутно перемешав и искромсав кишки. Дыра в бедре на фоне развороченного живота – сущая ерунда, с которой мог справиться любой полковой коновал. Но вот живот… С такими ранами не живут, а сразу отправляются к порогу Святого Петра испрашивать аудиенцию. Ну, или не сразу, а немного помучившись от безнадежных попыток лекарей спасти смертельно раненого, как после битвы у Москвы-реки мучился русский генерал Багратион. И надо признать, что если бы тот попал не в русский, а во французский госпиталь, результат был бы тот же самый. Но он-то, Боске, жив, его рана почти зажила, а самочувствие не описывается словом «мучения». Слабость, конечно, есть, не без того, но на этом все неприятные ощущения исчерпываются.
