Скорее всего, таким образом на меня повлиял обряд, проведенный тем священником-ортодоксом, после которого я и оказалась в этой ванне. Он вроде изгонял из меня дьявола, и в результате его действий я как бы лишилась части своей сущности. Так, значит, та часть меня и мешала видеть мир во всем его многообразии. Теперь мне почему-то кажется, что после освобождения от внутренних пут меня ждет еще много удивительных и потрясающих открытий…
Передо моим внутренним взором проносились недавние эпизоды. Необычайно ярко вспомнились остроухие создания, которых я тогда без всяких сомнений причислила к зверушкам… Теперь же, вспоминая о них, я почему-то испытывала стыд, поначалу будучи не в силах понять, откуда он взялся. Стыд возникает, когда делаешь что-то неправильно и знаешь об этом… Если отталкиваться от того, что русские, все великодушие и силу духа которых я уже осознала, считают этих остроухих существ равными себе, то, следовательно, я должна принять эту точку зрения… Да что там принять! Теперь-то я все воспринимала по-другому. Старые рефлексы еще срабатывали в моем мозгу, но внутренняя моя сущность каким-то непостижимым образом изменилась – она словно очистилась от всего лукавого, лживого, лицемерного, показного, горделивого… Я вспоминала лица этих остроухих девиц. Как я могла принять их за животных?! Это были люди – такие же как я, как и любой другой человек на земле. Просто они имели чрезвычайно экзотическую внешность.
«А что, разве все люди на земле равны? – мысленно спрашивала я сама себя, – а как же негры, индусы, китайцы? Да и те же самые русские? Ведь ты не считала их полноценными людьми…»
«В гордыне своей я вознеслась – так же, как и все мы, британцы… – отвечала я, – мы были слепы в высокомерии своем, а слепой, думающий, что он зрячий, очень легко может не заметить пропасть под ногами… Воистину мерзость это – презирать другие народы, приравнивая их к животным, считая неполноценными… Господь даровал разум всем чадам своим – стало быть, все мы, обладающие разумом – людские особи, и никто не хуже и не лучше…»
Мне было легко. Нет, это не была эйфория, потому что наравне с легкостью я испытывала сильнейшее раскаяние за весь свой прошлый образ мыслей. Да, я была сестрой милосердия… но одновременно с тем злой ведьмой, которая считала себя близкой Богу. Я грешила в разуме своем… Я презирала всех тех, кто не относился к нашей нации… Да-да, я презирала даже этих турок, которых врачевала.
