Наступил декабрь 1998 года, на лыжном курорте Ла-Мадьер в Франции собрались индивидуалки и клиенты из разных уголков Европы. Атмосфера здесь была наполнена незаурядной энергетикой: скрипящие лыжи, свисток горных вершин в морозном воздухе и смех, прерываемый лишь тихими шепотами....
Даже на ноги подняться не могу.
Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации, но, похоже, кто-то притаился в темноте моей спальни.
— Милли? — зову я. В шале ведь больше никого нет, правильно? Все разъехались. Я, конечно, знаю, что Милли очень добра и внимательна — она в полной мере продемонстрировала это в последние несколько дней, — но с какой стати ей дежурить у моей постели ночью?
— Зачем вы здесь? — шепчу я. По горлу словно прошлись теркой, голова кружится. Милли поднимает одеяло, и я падаю в постель.
— Мне надо кое-что вам сказать, — отвечает она.
— Сейчас? — хочу спросить я, но изо рта вылетает лишь шепот. — Посреди ночи? Мне очень плохо. Это не может подождать до утра?
— Нет. К утру вы, скорее всего, уже умрете. По меньшей мере, впадете в кому.
Сначала я решаю, что она шутит, но, с учетом моего состояния, это выглядит чересчур бездушно с ее стороны, да еще и отдает дурным вкусом. Я тяну вверх голову, пытаясь заговорить, но Милли поднимает руки и зажмуривает глаза.
— Нет! — восклицает она, распахнув глаза обратно. — Меня уже тошнит от твоего мерзкого голоса! Я отравила тебя. Вот почему тебе плохо. Помнишь грибы, которые ты ел тут на завтрак? Amanita phalloides. Они же бледные поганки. Очень неприятно, что драгоценный местный поставщик Кэмерона сделал такую глупую, фатальную ошибку. Ты согласен?
— Это не смешно, — хриплю я. — Помогите мне, Милли, пожалуйста!
Комната крутится и колышется. Я не понимаю, почему Милли продолжает свою несмешную шутку с ядом.
Она склоняется к моему уху.
— Ты так и не понял? Хочешь знать, кто я такая?
Я совсем теряюсь.
— Вы Милли, — начинаю я.
Девушка продолжает сверлить меня презрительным взглядом.
— Я дочь Уилла, — просто говорит она.
Не понимаю, о чем идет речь.
— Уилла? Уилл мертв, — выдавливаю я. — У него нет дочери.
Она выпрямляется и отступает от кровати.
— Есть. Я. Я его дочь. Ты помнишь мою маму, Луизу, с той поездки, когда убил моего отца? Тогда она забеременела.
— Забеременела? — повторяю я хрипло.
— Да. Забеременела. Потом бросила университет, увязла в долгах, так и не восстановилась психологически — ни от беременности, ни от шока после смерти папы. У меня было ужасное детство, в основном в приемных семьях — всё из-за тебя. А потом мама покончила с собой. Все потому, что ты убил моего отца.
— Это был несчастный случай, — шепчу я.
— А мама говорила, что нет, — отвечает она резко. — Она винила тебя.
