Много снежных хлопьев кружили над городом в морозный час утра. Крупные капли застыдно стекали по окнам, а фонари мерцали жутковатыми огнями на лужах. Максим понимал, что время неумолимо тянется к новым снежным порывам, и он должен был уходить. В этом мрачном свету и ветре чувствовалось что-то незнакомое — как будто сам город дышит другим духом....
В конце концов театр есть сознательный коллективный уход от действительности! Действительность была скандальна и от того очень притягательна, а Максим добивался, чтобы выдуманная жизнь пересилила настоящую, и добился, разумеется.
Все же это очень хороший театр, в нем работают замечательные артисты! Какое-то время они сопротивлялись, но он не оставил им шансов – даже Валерии, которая объявила было, что играть ни за что не станет, с чем Максим Викторович легко согласился и предложил главную роль Алине Лукиной. Валерия моментально вспылила и играла просто превосходно.
"Расходились поздно, утренние события с изгнанием из театра артиста Земскова казались далекими и подзабывшимися, как будто случились полтора года назад.
Максим уходил почти последним, когда Егор Атаманов уже забрал Лялю домой.
У нее был до странности рассеянный вид, как будто она о чем-то напряженно думает. О Земскове она не сказала ни слова, и Озеров, поразмыслив, решил, что это скорее хорошо, чем плохо.
В конце концов низвержение идола могло иметь любые последствия – вдруг Ляле придет в голову поклоняться низвергнутому, просто чтобы поддержать и укрепить его.
В коридорах и на лестнице было пусто, шаги гулко отдавались от стен. Озеров, натягивая куртку и прикидывая, когда ждать Федьку – сегодня или все же завтра, – сбежал на один пролет и толкнул высокую тяжелую дверь с площадки.
Странное дело – дверь оказалось заперта. Некоторое время Максим глупо дергал ее – она не поддавалась и даже почти не шевелилась, так была тяжела и монументальна.
– Эй! – крикнул Озеров негромко и послушал, что там, за дверью. – Есть кто-нибудь?..
…Впрочем, шут их разберет, вполне возможно, что на ночь в этом крыле выход на лестницу перекрывают, и нужно пользоваться другой. Здание, как большинство старинных «настоящих» театров, было разделено на две половины – «мужскую» и «женскую». Так когда-то было положено, чтобы актеры и актрисы не чувствовали известной неловкости и не попадали в пикантное положение.
– Але! – еще раз на всякий случай крикнул Озеров и прислушался, выставив вверх ухо.
Ни шороха, ни звука.
На другую половину театра можно было перейти под самой крышей.
