Много снежных хлопьев кружили над городом в морозный час утра. Крупные капли застыдно стекали по окнам, а фонари мерцали жутковатыми огнями на лужах. Максим понимал, что время неумолимо тянется к новым снежным порывам, и он должен был уходить. В этом мрачном свету и ветре чувствовалось что-то незнакомое — как будто сам город дышит другим духом....
– Пощечину ей, и дело с концом!
– Как же мы играть-то будем?!
Софочка, совершенно красная, утираясь обеими руками, тяжело потрусила по коридору – перед ней все расступались и отводили глаза – и оказалась лицом к лицу с высоким типом, никто не видел, когда он вошел с лестницы. Тип был абсолютно незнакомый и ни к селу ни к городу в театральном коридоре – в распахнутой красной туристической куртке и тяжелых ботинках. За ним маячил еще один, тоже незнакомый.
– Здрасти, – сказал первый тип Софочке, застывшей перед ним, как схваченный внезапным морозом студень.
Исподлобья он молниеносно оглядел толпу, принял какое-то решение, вынул из кармана руку и протянул Софочке:
– Озеров Максим Викторович, режиссер, – представился он. Подумал и добавил: – Из Москвы.
По толпе прошел то ли вздох, то ли стон.
– Доигралась, – сквозь зубы прошипел Верховенцев и бесцеремонно толкнул Дорожкину в сторону гримерки. Она от неожиданности сделала слишком большой шаг и чуть не упала.
Директор театра замахал руками на манер хозяйки, загоняющей кур со двора в курятник. Артисты беспорядочно задвигались.
– Здравствуйте, здравствуйте, Максим Викторович, Лукин моя фамилия, мы с вами по телефону, если помните…
– Ты мне заплатишь за это, – громко сказал Роман Земсков звезде, вышел на площадку и бабахнул дверью. Вздрогнули старые, давно не мытые люстры на потолке.
– Потом, потом разберемся, – закудахтал директор, – ребятушки, все по местам, по местам, родимые мои!
«Родимые» расходились неохотно, оглядывались и на разные голоса негодовали. Валерий Клюкин хотел было пойти за женой, но передумал и куда-то скрылся.
– Весело тут у вас, – громко сказал столичный режиссер. – Вы так перед каждым спектаклем развлекаетесь?
– Только перед некоторыми, – мстительным голосом откликнулась артистка Никифорова, оскорбленная «щами из банки», – когда важных гостей ждем!.
– Потом, все потом!.. – продолжал кудахтать Лукин.
Режиссер Верховенцев потряс Озерову руку и показал глазами на артистов, как бы призывая его в сообщники:
– Тонкие настройки, нервные натуры, вы ж понимаете.
– Я тоже натура нервная, – заявил Озеров. – Я бы хотел спектакль посмотреть и теперь нервничаю, что опоздаю. Не опоздаю?
– Как же можно опоздать, когда все… здесь! Мы для вас директорскую ложу открыли, она для самых наипочетнейших гостей.
